Читаем Суровая юность онлайн бесплатно
Истерзанная земля… Над ней нависла угрюмая ночь. Пугают темными провалами развалины городов.
Смоленск. Минск. Киев. Брест. Брянск.
Прекрасные, шумные, они обезлюдели. По мостовым гулко раздаются лишь зловещие шаги фашистских патрулей. А в звездном небе неумолчно гудят самолеты да кое-где вспыхивают острыми клинками прожекторы.
Истерзанная земля… Бурьяном да разнотравьем покрылись за эти годы поля, изрытые траншеями и воронками, начиненные минами. От многих родных гнезд осталось одно пепелище да буйно расцвел чертополох. Притаились уцелевшие села, даже собачий лай не везде услышишь.
Истерзанная, но непокоренная земля. Уже повел по Украине партизанские батальоны легендарный Ковпак. Уже окрепли и возмужали армии народных мстителей Бегмы, Федорова, Сабурова. Уже начали свое святое дело бесстрашные молодцы Медведева. Жила и боролась пока еще никому не известная краснодонская «Молодая гвардия».
На великих просторах Украины, Белоруссии и Орловщины то там то тут глухо, но мощно раздавались взрывы. А в лесах Брянщины, Черниговщины, болотах Полесья, в плавнях Днепра, горах Крыма накапливали силы бесстрашные партизанские отряды.
Гордая, вольнолюбивая советская земля!
В одну из ночей начала июля 1943 года на прогоне Брянск — Сенизерки раздался взрыв. Вместе с мостом через маленькую речку под откос полетел вражеский эшелон. Грохот взрыва слился с лязгом и скрежетом металла и дерева, с предсмертными воплями гитлеровцев. Это длилось несколько минут, а затем снова наступила гнетущая тишина. Оккупанты, опомнившись, начали погоню. Отделение сержанта Соколова, устроившее эту катастрофу, попало в безвыходное положение.
Каратели с собаками шли по пятам. И чем яснее становился рассвет, тем отчетливей слышался лай собак, беспорядочные автоматные очереди. Партизаны были измучены: не спали ночь, совершая большой переход от лагеря до места задания, а главное — были голодны; с питанием в отряде было плохо. Хотя опасность возбуждала, прибавляла силы, но Соколов понимал — долго не протянуть. Эсэсовцы наседали. Они в пылу погони даже углублялись в лес. Значит, крепко верили в удачу, видели безнадежное положение горсточки партизан.
Соколов не имел права вести за собой карателей до стоянки отряда, где группа могла надежно укрыться. Немцы узнали бы тогда стоянку отряда. «Не приводить по своим следам врагов!» — таков был неумолимый приказ каждому партизану, уходившему на боевую операцию.
Каратели, видимо, хотели во что бы то ни стало загнать отделение в лагерь или же вынудить принять бой. В последнем случае они могли рассчитывать на захват пленного из отважной группы. Любой ценой им нужны сведения о неуловимом, наделавшем столько хлопот отряде. Для сплошного прочеса леса не хватало солдат. Диверсионный отряд полковника Терентьева прочно обосновался в треугольнике: боковые стороны образовывали Киевская и Гомельская железные дороги, основание — река Ревна, вершина — город Брянск.
Да, отделение не имело права сейчас укрыться в лагере. Бесконечно блуждать по лесу, водить немцев за нос Соколов тоже не мог. Сказывалось систематическое недоедание. Оккупанты вокруг леса сожгли все деревни. Часть жителей угнали за Десну, другая — попряталась в лесах. В деревнях, которые каким-то чудом сохранились, стояли сильные гарнизоны полицейских из предателей и мадьяр.
Продуктами отряд снабжался с Большой земли. Самолеты прилетали ночью в условленное место и сбрасывали боеприпасы и продукты на парашютах. Но самолеты прилетали не часто, и полковник Терентьев расходовал продукты чрезвычайно экономно. А за последнее время самолеты вообще не прилетали: испортилась рация, и связь с Большой землей прекратилась.
Сержанту Соколову надо было немедленно решать, как быть, и он выбрал единственно возможное в его положении — драться.
Место выбрали на бугре. Слева и справа легло болото, легко угадывающееся по карликовым березкам, ольховнику и по сырому, прелому запаху. В самом узком месте болото пересекала дорога, вымощенная еще до войны в самом топком месте кругляком. Кругляк погнил. В расщелинах буйно росла осока.
Дорога заползала до половины бугра и круто сворачивала вправо, в лесную глухомань. А пространство от настила до этого поворота было голым, каменистым, лучшего места для боя трудно было найти.
Когда группа миновала болото и взобралась на бугор, Соколов скомандовал:
— Ложись!
Партизаны залегли. Каждый располагался на бугре так, как ему было удобно. Их было восемь человек. Знал их Соколов с сорок второго года, со школы минеров, где учились опасному искусству подрывников.
— Иманкулов! — позвал сержант солдата-казаха с раскосыми веселыми глазами, стройного и всегда подтянутого юношу. Даже погоня, казалось, не вымотала его: держался молодцевато. Иманкулов подполз к сержанту.
— Останешься со мной, Иман.
— Есть!
— Сорокин! Поведешь группу.
Забайкалец Сорокин, служивший до войны путевым обходчиком, малоразговорчивый, несколько мешковатый, но незаменимый в лесу следопыт, растерянно посмотрел на Соколова. Сержант сказал:
— Иди, иди, Феофан Иванович. Мы останемся вдвоем. Запасные диски оставьте нам, да от каждого по гранате. Ну, не мешкайте, не мешкайте!
Диски и гранаты сложили возле Соколова и Иманкулова. Сорокин и его товарищи молча пожали остающимся руки. Сержант поторопил:
— Быстрее! Быстрее!
И вот они остались вдвоем. Потянулись томительные минуты ожидания. В лесу вдруг сделалось тихо-тихо. Немцы почему-то не стреляли.
Над головой трепетала листьями осина — зябко, зябко. Устало опустила мохнатые ветви ель. Маленькие, совсем еще хрупкие березки жались к глухой стене бора, в который вползала зарастающая дорога. Верхушки сосен уже позолотил восход солнца. На земле было прохладно и росно. В такое красивое утро особенно хочется жить. А каратели приближаются…
— Ты о чем думаешь, Иман?
— Я думал: Сорокин уходи скорее!
— Ну, Сорокина теперь не догонишь.
— Я тоже думал, не догонишь, — улыбнулся Иман.
— Скорее бы шли, что ли. А то спать хочется. Сейчас бы с великим удовольствием растянулся на сеновале, летом я всегда спал дома на сеновале. Хорошо! Знаешь, Иман, после войны я, пожалуй, ноги буду класть на подушку: они заслужили этого.
Иман улыбнулся.
— Нет, правда, — продолжал сержант. — Сколько они прошли, сколько им досталось — не подсчитать!
Иманкулов прервал его:
— Идут, сержант!
— Вот хорошо!
— Ты на меня надейся! Слышишь, сержант? Иман не подведет! В Гурьев вместе поедем. Ха-ароший город — Гурьев!
— Спасибо, Иман, — отозвался Соколов, чувствуя, как на душе становится легче и спокойнее — ожидание боя всегда тягостно.
Каратели двигались быстро. Их было, кажется, не так-то много. Ого, слишком самоуверенны сегодня! Надеются — не уйдет от них горстка измученных партизан.
Впереди серо-зеленой оравы бегут двое с овчарками. Собаки на длинных ременных поводках. А вон и офицер: отличить его можно по фуражке — тулья высокая, с орлом.
Подходят ближе, ближе…
Затопали по настилу. Уже видны лица передних. У того, кто ведет собаку, воротник гимнастерки расстегнут, сам дышит тяжело. Ага, сволочи, и вас уморила погоня!
Карателям дали подойти близко. Когда они начали взбираться на бугор, Соколов пустил из автомата длинную очередь. Сразу же отозвался Иманкулов.
Передние на всем ходу ткнулись в каменистую землю. Взвизгнула подбитая собака. Вторая рванулась в сторону, но мертвый хозяин крепко держал ее за поводок, и овчарка залилась визгливым лаем. Каратели в первую минуту растерялись, залегли.
— Гранатами! — крикнул Соколов. Ухнули два взрыва, на миг застлали врагов земляной завесой.
Но вот преследователи опомнились, и на двух смельчаков обрушился огонь десятков автоматов. Пули зацвикали над головами, сбивая листья и колючки, поднимали земляные вихорки.
Наступило самое трудное. Видел сержант, что каратели обтекают бугор с флангов. Хотят взять в обхват, окружить.
И вдруг автомат Иманкулова умолк.
— Иман! — крикнул сержант. — Ты чего молчишь, Иман?!
Но Иман не откликался. Соколов подполз к нему. Солдат лежал неподвижно, уткнув лицо в землю. Сержант приподнял его голову. Один глаз вытек. Второй, остекленевший, безразлично уставился на Соколова. Сержант тяжело вздохнул, скрипнул зубами. «Рано ты оставил товарища, Иман, в самом начале боя. Но ничего не сделаешь: не твоя на то воля».
Каратели, не встречая отпора, поднялись во весь рост. Лезли и справа, и слева, и прямо на сержанта, орали что есть мочи, требовали, чтобы партизан сдавался.
Соколов одну за другой бросил две гранаты, потом вскочил на ноги и бил из автомата до тех пор, пока не опустел диск.
Преследователи опять залегли. Соколова что-то больно ударило в плечо. Он, ойкнув, присел, а потом опустился на землю. Теплая струйка крови потекла от плеча вниз.
Кольцо сжималось.
Соколов кое-как заменил диск, придвинул к себе иманкуловский автомат и, напрягая последние силы, веером выбросил несколько гранат.
Снова нажимал спусковой крючок автомата. Но вот в диске кончились патроны. Сержант бросил свой автомат на землю, схватил иманкуловский.
— Врете! — закричал Соколов. — Врете! Не дамся! Не на того напали!
Сержант слабел, а кольцо сужалось и сужалось.
…Борис Тебеньков третьи сутки пробирался со своим взводом к отряду. Возвращался из Смелижа, из штаба Южной оперативной группы орловских партизан, куда его посылал полковник Терентьев. Тебеньков передал в штаб донесение, получил новую рацию, питание к ней и возвращался в отряд — «домой», как говорили партизаны.
Многокилометровый, нелегкий поход завершался сравнительно благополучно, если не считать мелких стычек с полицаями.
Двигались по ночам. С наступлением дня скрывались в глухих лесных уголках или в оврагах, густо заросших орешником.
Тебеньков спешил. Он знал: полковник Терентьев ждет рацию. Без нее он оторван от всего мира.
От речки удалились километров за пять, вышли на тропинку, известную только им одним. Затем возле хутора пересекли конную, давно неезженную дорогу. Собственно, хутор сожгли в сорок первом году. Теперь здесь одиноко возвышался мощный тополь, а место густо поросло бурьяном.
Тебеньков, невысокий, плотный, с удивительно сивыми, будто седыми волосами, шел впереди, положив руки на автомат, висевший на груди. Взвод вытянулся за ним цепочкой. Когда пересекли дорогу, направляясь к хутору, Иван Дорожкин, шедший за командиром, крикнул:
— Стойте, товарищ командир!
Тебеньков оглянулся, замедляя шаг.
— Смотрите! — сказал Дорожкин, показывая в сторону, где у самой дороги росла молодая сосна.
Тебеньков сначала ничего не разобрал, но сощурив глаза, вдруг бросился туда. За ним, нарушив походную цепочку, потянулись и остальные.
К сосне веревками накрепко была привязана женщина. Голова ее поникла на грудь. Растрепанные черные волосы свисали вниз, закрывая лицо. Одета она была в лохмотья, местами сквозь них виднелось грязное тело в синяках и кровоподтеках. По босым ногам ползали муравьи.
Тебеньков выхватил финку и коротко приказал:
— Дорожкин! Семенов! Поддержите! — два партизана подбежали к сосне. Дорожкин взял женщину за ноги, Семенов подхватил ее под мышки.
Тебеньков обрезал веревки. Партизаны постелили на траву плащ-палатку и бережно положили на нее женщину. Дорожкин опустился на колени, откинул с лица женщины волосы и приник ухом к ее груди. Прислушивался долго.
— Жива, братцы. Бьется — тик-так, тик-так. Еле-еле.
«Красивая, — отметил про себя Тебеньков, отстегивая фляжку с водой. — На Аленку немного походит: и брови вразлет, и подбородок, как точеный, с ямочками. Только волосы черные. У Аленки были светлее, с рыжинкой».
Опустившись на одно колено, Тебеньков полил из фляжки на ладонь воды и побрызгал женщине в лицо. У той слегка дрогнули губы и ресницы. Борис брызнул еще раз. Женщина открыла глаза, темные, строгие, испугалась, попыталась встать. Дорожкин успокоил ее. Тогда она попросила пить. Тебеньков напоил ее из фляжки и встал.
Единственная лошадь везла рацию и питание к ней. Борис распорядился приготовить носилки из плащ-палатки, и женщину понесли на этих носилках, заботливо укрыв шинелью.
Двигались медленно, подавленные увиденным. Кое-кто вполголоса переговаривался. Думали о своих близких, а Тебеньков — об Аленке. На сердце было тоскливо. Он не знал — жива она или, может, быть, гестаповцы давно с нею расправились.
И тут партизаны услышали стрельбу, гранатные взрывы. Остановились, прислушались с тревогой.
— Новое дело! — сплюнул Дорожкин. — Разрешите узнать, товарищ командир?
Тебеньков отозвался не сразу. Не лучше ли пройти незамеченными? У них все-таки рация, рисковать нельзя.
Но узнать, что там за стрельба, — надо. В Тебенькове заговорил разведчик.
— Давай! — махнул он Дорожкину. — Иди с ним, Семенов. Да живо! — Остальным скомандовал: — Привал!
Дорожкин и Семенов ушли. Партизаны расположились на траве. Разговаривали мало.
Тихо стонала женщина. Позвякивала уздечками лошадь.
Вскоре прибежал Дорожкин.
— Каратели, — сообщил он, еле переводя дыхание. — Побольше роты! На бугре кто-то из наших. Трое-пятеро, не больше.
— Где Семенов?
— Остался наблюдать.
— Товарищ командир, — жалобно попросил Дорожкин. — Поможем? Выручим? Они тот бугорок чуть ни со всех сторон окружили. А наших мало. Выручим?
Тебеньков задумчиво оглядел своих товарищей: решительные, сосредоточенные лица, брови насуплены.
— Надо помочь!
С рацией и больной женщиной оставили трех партизан. Командир приказал им в случае чего самостоятельно добираться в лагерь.
И взвод Тебенькова стремительно ударил карателям во фланг, смял его и, преследуя, выгнал эсэсовцев за болото.
Когда Соколов увидел Тебенькова, бегущего к нему, то не выдержал и заплакал.
— Ты?! — удивленно и в то же время радостно воскликнул Тебеньков. — Здорово, браток! — и стиснул в объятиях сержанта. Соколов охнул, и лишь теперь Тебеньков заметил, что сержант ранен, что неподалеку лежит еще кто-то и не радуется избавлению и не плачет, как Анатолий Соколов, земляк и товарищ. Тебеньков скорбно склонил голову, медленно снял кубанку с красной поперечной лентой на околыше.
— Прощай, брат Иманкулов, — тихо промолвил Тебеньков.
Бой кончился. Партизаны, оживленно разговаривая, группами возвращались к бугру. Дорожкин окинул внимательным взглядом поле боя, качнул головой:
— Сколько их тут полегло!
Потом он тепло посмотрел в сторону Соколова, которому Тебеньков бинтовал плечо, и сказал с оттенком гордости:
— Гвардеец!
Через час взвод продолжал свой путь, бережно неся останки храброго солдата Иманкулова, гвардейца, парашютиста-десантника. А Соколов думал об Имане. Почему-то вспомнился один случай.
…Терентьев послал взвод Тебенькова и отделение Соколова на ответственное задание, на Гомельскую железную дорогу. Это было в первые дни пребывания гвардейцев в отряде. Спокойный, приветливый Тебеньков понравился гвардейцам. И сержант подумал тогда, что, видимо, белобрысый командир взвода местный, брянский, раз так свободно ориентируется в здешних лесах.
На привале Иманкулов сказал:
— Ай, сержант, хорошие тут места. Шибко хорошие!
Тебеньков растянулся под елью, положил под голову руки и сказал:
— Ты, надо полагать, степняк. Из Казахстана?
Иманкулов кивнул головой.
