Читаем Сулла онлайн бесплатно

Сулла не был тем первым, кто присоединил к своему имени титул императора: первым римским императором, по крайней мере формально, был Цезарь.

Все же переход Республики к императорскому режиму, наступление которого внешне выражается в исключительном праве на титул императора (раньше он присваивался военачальникам, одержавшим значительные победы на. поле битвы), явился длительным процессом, в котором диктатура Суллы была основополагающим моментом.

Чтобы понять, как могло измениться политическое устройство до такой степени, что в руках одного человека оказалась вся власть, которую по тем временам делила между собой дорожившая своими привилегиями аристократия, и поинтересоваться, как общество, у которого от одного лишь слова власть пробегала нервная дрожь, могло допустить появление абсолютного монарха, необходимо «перечесть» историю жизни и карьеры того, о ком скоро будет сказано, что он открыл путь к империи: аристократ из хорошей семьи, обожаемый народом Рима так же, как бывшими легионерами, военный, незаурядный дипломат, сведущий в латинской и греческой литературе настолько, чтобы соперничать с наиболее эрудированными, поклонявшийся Аполлону, Беллоне, Геркулесу, Венере и всем богам, которым, по его убеждению, он был обязан своими исключительными способностями, — не достоин ли этот человек занять место в ряду перед Цезарем и Августом, он, автор первой конституции, которую получила Римская Республика?

В путешествие, равное шестидесяти годам, приглашаем мы читателя, чтобы лучше узнать диктатора Суллу, человека, жившего в удовольствие, не чуждого вакхическим «оргиям», автора комедий, которого древние авторы, хотя и относившиеся враждебно к его деятельности, преподносят как приятного в общении и безгранично щедрого. Но прежде чем приступить к рассказу об одной жизни, отметившей последние годы того, что называют Libera Respublica (свободная Республика, в противоположность Империи), когда происходило первое италийское единение, нужно сделать некоторые замечания о методе историка.

Несомненным является то, что исторический факт приобретает смысл только при тройной ссылке — на то, что ему предшествует и иногда подготавливает его, на то, что его окружает и является его сутью и, наконец, на другие факты, которые следуют за ним, даже если они и не обязательно являются его следствием. Но именно потому, что общая закономерность тройной ссылки очевидна, необходимо не дать ей отвлечь нас, особенно если мы хотим понять не изолированный факт, а жизнь одного человека, деятельность которого оставила глубокий след в общественной памяти стран Запада. Конечно, прежде всего это означает, что мы не могли бы претендовать на знание истории Суллы, не проявив интереса к Риму конца Республики, кризис которой по временам превосходил кризис Гракхов, традиционно представляемый как «начало конца», а иногда мы распространяем исследования далеко за пределы закрытого общества римской знати; а также, и особенно, это означает, что необходимо принимать во внимание события, произошедшие с Римом в постсулланскую эпоху и, несомненно, повлиявшие на традицию, связанную с ним.

Основным следствием этих событий, однако, кажется, было то, что они глубоко исказили сохранившиеся о диктаторе воспоминания. Прежде всего заметим, что случай или решительная цензура удалили все свидетельства, которые могли быть для него благоприятными, начиная с его собственных «Мемуаров». До нас ведь дошли только крохи, цитируемые с относительной точностью. Сюда же относятся «Истории» Луция Корнелия Сизенны, его современника, «лучшего и самого точного из его биографов», как утверждает Саллюстий, упрекающий автора все же в излишней симпатии к своему предмету; наконец, ссылаясь только на наиболее выдающегося среди тех, кого относят к приверженцам Суллы, нужно вспомнить об утрате «Анналов» Гая Клавдия Квадригария, который, исходя из того, что можно об этом узнать, представлял диктатора и его деятельность в совершенно благоприятном свете. Кроме того, поскольку нельзя опереться ни на Тита Ливия, рассматривавшего эту эпоху, ни на «Истории» Саллюстия, нам остаются только историки и биографы, работавшие из вторых рук и черпавшие из источников, подозреваемых в некотором пристрастии. Мы располагаем также современными документами, но они, в основном, спорны.

Очень рано, еще при жизни, пожаловав себе чрезвычайную магистратуру учредительного характера, Сулла поднялся над своими современниками и стал символом: для одних он воплощал реставрацию традиционных ценностей, которые составляли величие Рима, для других был кровавым тираном — для мира варваров, к примеру.

К сожалению, взяли верх враждебные для него установки, потому что и вправду его деятельность окружали особо трагические условия, в которых даже его сторонники сразу же после смерти диктатора были вынуждены отречься от него. Эти обстоятельства книга и постарается определить, так как История возжелала, чтобы прежде чем исчезнут все, кто его знал, гражданская война окончилась победой его врагов, к, наконец, потому, что наследники Цезаря, дабы утолить ненависть и осуществить месть, повторили проскрипцию, автором которой был он сам. И совершенно необходимо этот процесс очернения оставшихся от него портретов интегрировать в состав тройной ссылки, очевидной, по крайней мере, в теоретическом плане.

И наоборот, если руководствоваться сформулированным Монтескье критическим принципом, в соответствии с которым «история является ложно составленными фактами об истинах или по поводу истин», это не означает, что нужно было бы реабилитировать Суллу. В конечном счете то, что интересует историка, это не столько представить на суд Истории ее действующих лиц (хотя бы и для их оправдания), сколько постараться определить, как и почему коллективная память создала картины, порой настолько далекие от тех, которые позволяют нам смутно представить их современники и которые нам надлежит обрисовать.

Настоящая биография не является ни обвинительным актом против Суллы, ни защитительной речью в его пользу. В то же время, даже зная, что книга, какой бы ни была полнота ее информации и каким бы независимым ни представлялся ее автор, не повлияет на коллективное воображение, мы убеждены, что привносим новое знание о жизни великого государственного деятеля в тот самый момент, когда старый миф о кровавом диктаторе, вошедший в пашу культуру, потерял свою сущность (по причинам, которые также следует проанализировать) и когда историк может отчетливо спросить у себя, каким же был Сулла.

Аристократа определяют прежде всего предки. Еще более, чем кого-либо другого, они определяют аристократа республиканского Рима; сегодня известно, в ранней Республике (если действительно так можно говорить о периоде первых лет V века до н. э., о котором практически не сохранилось документов, да и те, что есть, спорно надежны) имели «право на изображения» — возможность запечатлеть свою личность — бюст или, что более вероятно, посмертную маску те, кто обладал верховной властью. В самом деле, консулат был не просто политической властью, предоставленной выборами, но прежде всего религиозным отличием, агреманом Юпитера, Верховного божества, величие и действенность которого становились полными только после специальной церемонии принятия функций в первый день года на Капитолии.

Божественное благословение отмечало неизгладимой харизмой тех, кто был выбран осуществлять эту власть — конституционный империум, ограниченный одним годом. Было естественным, что в отдельных затруднительных случаях и при неожиданной вакации власти призывали тех, кто в прошлом получал инвеституру богов и составлял группу patres — сенаторов самого высокого звания. И также было естественным, что потомки этих людей частично претендовали на наследование харизмы, которая, полагали они, должна была являться залогом исполнения власти. И это неизбежно привело к тому, что наследники основали в честь инициаторов привилегированного отношения между богами и своим потомством настоящий культ, социальным знаком которого были «изображения».

Изображения помещались в «публичной» части семейного жилища, там, где принимали посетителей: установленные в деревянные оправы, — таблички внизу кратко излагали карьеру каждого лица, — они были соединены между собой ленточками или линейками, образуя настоящее генеалогическое дерево. И был обычай — в определенных случаях совершать жертвоприношения почетным предкам в соответствии с ритуалами, присущими семейному культу, который относился к церемониям, традиционно посвящаемым умершим, в римских семьях (опасались того, что как бы духи не рассердились, увидев, что ими пренебрегают).

Можно, впрочем, считать, что изображения несли не только «статичную» культовую функцию.

Они «работали» также на похоронах члена клана в особых условиях, описанных с восхищением, а равно и удивлением, греческим историком Полибием в середине II века до н. э.: «Изображение является маской чрезвычайного подобия как по форме, так и краскам. По случаю публичных жертвоприношений открывают оправы этих изображений, украшенных с большой изысканностью; когда умирает выдающийся член рода, в его похоронную процессию вводят маски, надетые на мужчин, чьи рост и общий вид наиболее похожи. Кроме того, фигуранты надевают тогу с пурпурной каймой, если они представляют консула или претора, пурпурную тогу, если речь идет о цензоре, тогу, расшитую золотом, если человек достиг триумфа и совершил какой-нибудь подвиг. Они величественно едут на колесницах, перед которыми ликторы несут пучки прутьев, топоры, другие символы магистратов в соответствии с почестями, которые оказывались им при жизни; прибыв к ростре, они один за другим садятся на стулья из слоновой кости. Прекрасный спектакль для молодого человека, влюбленного в славу и доблесть: кто не вдохновился бы, взглянув на изображения тех, чья доблесть блистательна, собранных, так сказать, «живыми и одушевленными»? Что еще более прекрасное можно было бы предложить?»

Представление продолжало надгробное слово, произнесенное одним из близких членов семьи (часто сыном), в котором восхваляли гражданские и личные добродетели умершего: он был грозным воином, блестящим оратором, великим генералом; под его командованием одержаны великие победы; он достиг вершины почестей, верха мудрости, главенства в сенате; честно преумножил свое состояние, имел много детей; одним словом, был в первом ряду. Восхваление продолжалось воспоминанием и обнародованием всех великих свершений, всех заключенных союзов, осуществленных предками, представленными в масках, начиная с самых древних.

И не важно, что эти восхваления смешивали миф с реальностью. Вспомним речь, которую произнес Цезарь о своей умершей тетке: «По линии матери моя тетя Юлия происходит от царей, по линии отца — связана с бессмертными богами. На самом деле от Анка Марция произошли Марции Рексы, и таково имя ее матери; от Венеры происходят Юлии, а мы являемся ветвью этого рода. Таким образом в ней объединяются священный характер царей, являющихся властителями людей, и святость богов, которым подчиняются даже цари». Важно, что в сердце Города торжественно утверждалось призвание одного рода осуществлять в силу традиции политическую деятельность и материальным подкреплением этого становилось шествие изображений.

Таким образом сложилась каста патрициев, и принято считать, что она окончательно сформировалась после 433 года до и. э., то есть эта дата является моментом, с которого для обретения доступа в консулат становилось необходимым на деле иметь хотя бы одного предка, облеченного этим званием. И действительно, каких-то сорок три семьи (римляне говорили gentes), насчитывавшие одного и больше консулов, претендовали впредь на исключительное право занимать высшие должности в Городе, где политическая и административная функции были тесно связаны с религиозной.

Потребовалось более шестидесяти лет соперничества, которое порой ставило Рим на край пропасти, для того чтобы патриции, наконец, допустили приобщение представителей крупных плебейских gentes к консулату: начиная с 367 года, один из двух консулов, избираемых каждый год, был плебеем.

Но семьи, для которых таким образом открывался доступ к власти, тоже скоро постарались основать касту знати, состоявшую из тех, чей отец или дед имели консульское звание. Конечно, сам институт нобилитета, как и его юридические следствия, исходившие, скорее, из социальной практики, чем из конституционной регламентированности, никогда не были определены законом. Это значит, что термин нобилитет имел значение более или менее широкое в соответствии с интересами касты, которая его представляла: в конечном счете она принимала за своих только тех, кого хотела признавать таковыми. В некоторые времена считали даже, что доступа к претуре-магистратуре, которая в «гонке за почестями» предшествовала консулату, было достаточно, чтобы относиться к знати.

Во всяком случае, если верить заявлениям только homines noui, новых людей, не имевших выдающихся предков, следовательно, не принадлежавших ни к патрициям, ни к знати, отдельные представители этих каст с непонятным высокомерием хвалились древностью своих родов, хотя на деле оказывались обладателями лишь портретов предков, но не их послужных списков.