Читаем Столько лет спустя онлайн бесплатно
Всенародная память — это память каждого из нас.
Каждого.
Помните ли вы, что такое — после войны? Помните ли,
Мы, вероятно, ровесники.
У послевоенного времени много красок. Торжество победы — да, было. Новые невероятные испытания, новый подъем всех сил и духа — тоже было. Горечь и боль утрат — конечно. И еще — сознание долга перед будущим.
Сколько людей — столько воспоминаний. У каждого была своя судьба, у каждого — свои потери и обретения, радости и невзгоды.
Взрослые помнят по-своему, дети — иначе.
Взрослые помнят еще и разумом, дети — только сердцем.
…Одиночество, бездомность, смерть. Эти чувства переплелись тогда странным образом.
Мать — Валентина Михайловна, в девичестве Богомолова, потом Поляновская, а потом, много позже, когда уже не стало отца в середине войны, когда уже во всем мире был мир,— Савченкова. Отчим увез нас с Кольского полуострова на материк.
Впрочем, почему отчим — тоже отец.
Из Заполярья, из родного северного поселка куда-то мы едем, через Кандалакшу, неизвестно куда, в товарных и пассажирских поездах, на холодных узлах, с чужим мне человеком, словно в неволю. Через несколько суток, наконец, вышли на станции. Промерзлая земля, сугробы снега вперемешку со шлаком, звуки маленьких маневровых паровозов. И вокруг — справа, слева, впереди, позади — ни одного дома: только развалины, груды битого кирпича, щебня, стекла. «Город» просматривался насквозь.
Оказалось, здесь живут. В подвалах, землянках, сараях.
Я до сих пор помню убогих, они бродили во множестве — сумасшедшие, нищие, калеки. Я помню их по кличкам и прозвищам, мало кто из них имел имя.
Уже доковыляв с войны до дому, перешагнув порог, люди продолжали умирать в те годы.
И гибли — в особенности дети: окрестности были полны снарядов, бомб, мин, гранат.
После войны — это тоже война.
Да — после войны…
Я давно уже не вижу нищих, которые заполняли прежде вагоны всех поездов, выстраивались по обе стороны входа в магазины,— они как-то незаметно исчезли. Нет по улицам убогих — они, вероятно, поумирали в большинстве, кого можно было спасти — спасли, приютили. От голода никто, ни один не умер.
Обогрели детей, оставшихся без родителей, без крова. Кого-то взяли в семью, кого-то в детский дом. Обездоленные войной дети получили не только образование, но и достойное воспитание. В страшное время, когда на земле рушилось все, когда фашизм обесценил самое главное — человеческую жизнь,— и в ту пору, и потом, после войны, у нас не было беспризорных детей. Не было.
Тогда казалось — мертвая земля уже не сможет плодоносить. Засевали, заново обживали ее, нашу землю. И если мы забудем, как это было, каково было тогда, после войны, мы обесценим нашу послевоенную победу — над разрухой. Она тем дороже нам, что одержана была в ту пору, когда, казалось, уже все силы, здоровье и сама жизнь были отданы без остатка войне.
Да, все минуло.
Но… Исчезла, канула в прошлое и растворилась лишь малая частица того времени, которое мы называем «после войны». Ведь и сегодня солдатам снятся солдатские сны, и они бредят боем. И сегодня в некоторых домах ждут без вести пропавших, жены ждут мужей, дети — отцов, матери — детей. Не просто ждут — разыскивают друг друга.
В суматохе фашистских налетов, пожаров, эвакуации маленькие дети теряли матерей и отцов. В детских приемниках, куда их приводили, они часто не могли назвать даже своей фамилии, им давали новые. Эти сироты уже давно стали взрослыми, сами матери и отцы, они все еще ищут своих родителей. Но без настоящей фамилии — как?
По воспоминаниям детства:
Еще и сегодня гибнут от мин, снарядов и бомб, которые оставила война. Вот маленькая газетная заметка, она опубликована в январе 1983 года.
Сколько еще страшного металла хранит многострадальная земля! В самом центре Винницы на зеленом островке детского парка закладывали мемориальный комплекс. Тракторная лопата заскрежетала о металл: мины! Полно мин! Обнаружили снаряд… в Никитском ботаническом саду в Крыму. Газета «Вечерняя Москва» в мае 1982 года рассказала о случае, происшедшем в Зеленограде (практически в Москве!).
Для нас и сегодня — после войны.
Где-то еще идут громкие процессы над полицаями, карателями; встают свидетели, те, кто видел, знает, помнит.
И сегодня, до сих пор, фронтовики носят в себе осколки войны, по-прежнему умирают они от военных ран. Еще газетные строки:
Так и живет бывший политрук Казбан, так и работает, несмотря на инвалидность,— с пулей в сердце.
…Снова Кольский полуостров, Заполярье, Кандалакша. Эта пуля была предназначена и мне тоже, но Павел Андреевич меня, четырехлетнего, заслонил.
Купальный сезон закончился. В небольшом черноморском доме отдыха отпускники ловили последние неяркие лучи солнца, окунуться в море мало кто решался. В один из таких дней и обратил на себя внимание парень: на берегу, у самой воды, он, не спеша, деловито натягивал резиновый купальный костюм. Собственно, увидели и разглядывали не парня, а необычный, как потом выяснилось, французский костюм — куртка и брюки были черные с ярко-желтыми полосами.
Уезжать он решил раньше всех, так как хотел еще заехать в Сочи, там сесть на теплоход, съездить в Геленджик и Новороссийск, а уж потом, через недельку,— домой, в Москву. «С билетами на теплоход трудно»,— предупредили его. «Ничего,— улыбнулся он,— как-нибудь».
Уже вслед парню кто-то из его знакомых сказал: «Если хоть один билет в кассе будет, дадут ему. Если не будет, без билета посадят».
Бывают же люди, думал я, все им в жизни дается легко — у таких никогда никаких проблем и забот, все под рукой.
Только в канун отъезда я к нему пригляделся: симпатичное лицо, что-то озорное, даже лихое в выражении и вместе с тем — печать усталости, даже теперь, после отдыха. И уже далеко не парень, как оказалось, — сорок четыре.
Позже, уже в Москве, я спросил его: «Как тогда с билетом-то?»
«Так Сочи ж в Краснодарском крае»,— засмеялся он.
К тому времени я знал о нем почти все, и со старыми грамотами его ознакомился.
Всего на территории Краснодарского края, а если точнее, на юге Кубани — на Малой земле, в Цемесской бухте, на Тамани и по всей Голубой линии от Новороссийска и до Темрюка — Леонид Ильин обезвредил более двадцати тысяч мин.
Жизнь его, как четное число в арифметике, делится надвое без остатка. В первой половине военное и послевоенное детство — оно определило весь его жизненный путь. Хорошо помнит маленький предвоенный поселок Серебряные Пруды Московской области, деревянный домик на две семьи. Их окна выходили на выложенный из красного кирпича элеватор и склады с зерном. Отец работал директором элеватора, мать — там же. Из довоенной мирной жизни ярче всего запомнилась картина: по широкому транспортеру бежит густое, крупное зерно. «Это хлеб»,— объяснял ему отец. В выходные дни они вдвоем с отцом прогуливались на станцию, там он покупал ему мороженое, а сам не спеша пил пиво. Воскресных прогулок за руку с отцом он ждал как праздников.
Однажды утром его разбудила мать, в доме собрались соседи, женщины плакали.
Началась война, и жизнь в поселке перемешалась. У конторы поставили столы, там проводились короткие собрания, выступали незнакомые военные из района и свои, местные, которые тут же с вещевыми мешками и чемоданами садились в зеленые полуторки и уезжали.
Через несколько дней уехал отец. Он обещал месяца через два вернуться, поэтому сын не плакал.
Директором элеватора стала теперь мать, она пропадала там сутками. «Когда у нас будет выходной?» — спрашивал он. «Выходных теперь не будет. Нужно успеть вывезти все зерно».
Однажды через поселок прошла колонна солдат, в длинных шинелях, в ботинках с обмотками, они шли медленно, усталые и хмурые. Отца среди них не было. А на второй день к вечеру появился самолет с крестами, и неподалеку прогрохотал страшный взрыв — старый дом качнулся, вылетели стекла; младший братишка, спавший на кушетке, упал на пол, заплакал, стал звать мать, которая, как всегда, была на работе.
С улицы к окну подошел солдат, увидев напуганных детей, сказал:
— Не бойтесь, это немец бомбу сбросил. В элеватор. Мать-то где?
— На работе. На элеваторе!
— Ну… ничего, промахнулся, кажется, немец… Не попал.
К ночи вернулась мать, на другой день пришел ближайший друг отца дядя Миша Капустин и застеклил все окна. На следующую ночь снова послышались взрывы, на этот раз немцы бомбили без промаха, когда Леня проснулся, то увидел, что половина улицы горит, разрушен элеватор и горят склады с зерном. А к вечеру пошел снег.
— Неужели ты помнишь погоду в тот день, тридцать восемь лет назад, тебе было всего шесть? — недоверчиво спросил я Леонида.
— В тот день, когда горел элеватор, когда горел хлеб, в тот день к вечеру пошел снег…
