Читаем Сто дней онлайн бесплатно

СТО ДНЕЙ

ПАТРИК О'БРАЙАН

Внезапное новое вооружение флота, последовавшее за бегством Наполеона с острова Эльба, к началу весны 1815 года мало способствовало уменьшению числа безработных морских офицеров. Разоруженное и поставленное на долгую стоянку военное судно нельзя заново укомплектовать экипажем, снарядить и подготовить к выходу в море за считанные недели; и лучшие наблюдательные пункты Гибралтара были теперь запружены офицерами на половинном жалованье, которые, в числе прочих, собрались, чтобы понаблюдать за долгожданным прибытием эскадры коммодора Обри с Мадейры, благодаря которой огромный пустой участок воды внутри мола должен был принять новый вид, ведь вся эта непривычная пустота лишь подчеркивалась присутствием нескольких лишенных мачт корпусов, "Ройял Соверена" под флагом главнокомандующего и пары одиноких семидесятичетырехпушечных линейных кораблей, но не было видно нескончаемого потока лодок с матросами в увольнениях, курсирующих туда-сюда, и почти никаких других признаков настоящей портовой жизни военного времени.

День был чудесный: наконец-то подул легкий, переменчивый, но достаточно благоприятный ветер; солнце играло на цветущем ракитнике, на скалах, на кустах ладанника и гигантского вереска; в небе непрерывно носились перелетные птицы: канюки, черные коршуны, все европейские виды стервятников, черные и белые аисты, осоеды, удоды и бесчисленные ласточковые мухоеды. Однако все присутствующие были к ним безразличны, ибо их взоры были устремлены вдаль, туда, где эскадра легла на правый галс. С самого утра за происходящим в старые подзорные трубы наблюдали два пожилых отставных лейтенанта военно-морского флота, которые больше не могли выносить английский климат и обнаружили, что на их 127 фунтов и 15 шиллингов в год здесь можно было себе позволить гораздо больше.

– Ветер снова меняется, – сказал первый из них. – Он будет им позади траверза.

– Уверен, они зайдут в гавань уже на этом галсе.

– Наконец-то, после всех этих тяжелых дней, бедняги. Из-за "Брисеиды" им пришлось торчать в Фуншале до тех пор, пока они не начали последние кости глодать. У нее всегда были перегружены мачты, и даже сейчас я не могу поздравить ее с этим неудачно установленным бушпритом. Маршэм всегда ставит бушприты со слишком большим наклоном.

– Фор-стеньга тоже не делает ей чести: вероятно, их боцман скончался.

– Вот они выровнялись и выстроились в отличную колонну. "Брисеида"... "Сюрприз" – его, должно быть, вернули в строй... "Помона" с брейд-вымпелом коммодора Джека Обри – это, наверное, вывело беднягу Рэнгла из себя. "Дувр"... "Ганимед". А ведь "Дувр" был переделан в транспорт для войск, и теперь его снова спешно сделали фрегатом. Ну и бардак!

Ветер повернул с кормы, и вся эскадра быстро и умело поставила лисели, напоминавшие широкие крылья: это было великолепное зрелище. Однако теперь течение было против них, и, несмотря на всю громаду парусов, они почти не продвигались вперед. Все корабли, конечно, шли в бакштаг и выжимали из утихающего ветра все, что могли, со всем мастерством, приобретенным за двадцать с лишним лет войны; это была величественная картина, но через некоторое время она не вызывала особых комментариев, и вскоре бывший лейтенант Джон Эрроусмит, который был на два месяца старше в производстве своего друга, Томаса Эдвардса, сказал:

– В молодости я всегда сначала открывал в "Таймс" колонку о рождениях и браках, – после того, как узнавал о повышениях по службе и назначениях, – но теперь я сразу перехожу к заметкам о смертях.

– Я тоже, – отозвался Эдвардс.

– И в последнем номере, который пришел с пакетботом, я увидел несколько знакомых имен. Первым из них был адмирал Странраер, лорд Странраер, то есть капитан Куп.

– О, неужели? Я плавал с ним на "Защитнике", в Вест-Индии, где он показал нам, что такое чистота и порядок. Всегда в перчатках, в любую погоду; на шканцах обязательно ботфорты; нижние и брам-реи поднимать менее чем за пять минут или жди головомойки; в ответ на любые выговоры рта не открывать. Если бы он не был мертв, я мог бы рассказать вам пару историй о его службе в Кингстоне.

– Согласен, его никто особенно не любил. Говорят, что его хирург и еще какой-то медик убили его с помощью черной микстуры или чего-то в этом роде, но постепенно, как вы понимаете, – вроде того, как жены травят мужей мышьяком, если хотят овдоветь, но не решаются предпринимать более решительных действий.

– Судя по моему знакомству с его светлостью, то, что вы говорите, меня нисколько не удивляет. Если подумать, то я бы угостил каждого из этих врачей бокалом бренди, если бы представился такой случай. Видите, как на "Сюрпризе" потравливают лисель-шкот, чтобы не обгонять остальных?

– Да. Он всегда был удивительно быстрым судном, и теперь они так хорошо его оснастили, не хуже королевской яхты. Вебстер видел его на верфи молодого Сеппингса, где они устанавливали диагональные распорки и делали все, что только можно придумать, – его ведь готовили к гидрографическому плаванию. Прекрасное маленькое судно.

Некоторое время они обсуждали усовершенствования корабля, опытным глазом рассматривая его в подзорные трубы; но затем, когда колонна снова стала идеальной и суда выстроились на расстоянии кабельтова друг от друга, Эрроусмит сложил трубу и сказал:

– Умер еще один человек, совсем другого склада, губернатор Сьерра-Леоне Вуд. Он был славным малым, очень популярным на флоте, и держал щедрый стол: приглашал целые кают-компании, когда заходили военные корабли, и мичманов тоже.

– Я очень хорошо его помню. Джон Неллер, я и почти все наши товарищи по кают-компании обедали у него после шторма возле устья Ривер Плейт и нескольких недель на чертовски скудном пайке, когда из-за лопнувшей клепки затопило хлебную кладовую. Боже, как мы тогда ели, смеялись и пели! Так он умер? Пусть земля ему будет пухом, если спросите меня. Хотя, так или иначе, всех нас это ждет, что может послужить некоторым утешением для тех, кто ушел раньше. Насколько я помню, у него была очень красивая жена, а еще и ученая, что заставляло соседей сторониться ее.

– Ветер крепчает. "Дувр" отдает шкоты на фор-брамселе.

Порыв ветра – точнее, серия порывов, – на некоторое время нарушил идеальное построение колонны судов, но порядок был восстановлен удивительно быстро (все матросы знали, что за ними наблюдают не только необычайно требовательный коммодор и еще более грозный главнокомандующий, лорд Кейт, но и все более многочисленная группа очень знающих и весьма критически настроенных наблюдателей на берегу), и вскоре беседа двух лейтенантов возобновилась.

– Произошло еще одно событие, которое можно было бы назвать смертью, связанной с флотом. Оно произошло намного раньше других, но о нем стало известно только сейчас. Вы когда-нибудь встречались с доктором Мэтьюрином?

– Не уверен, но я очень часто о нем слышал. Говорят, он очень способный врач, лечил самого герцога Кларенса. Он всегда плавает с Джеком Обри.

– Да, это он. Так вот, у него есть жена. Они живут вместе с Обри в его большом доме в Дорсете, но вы, конечно, об этом знаете, раз вы сами родом из Дорсета.

– Да. Вулкомб, или Вулхэмптон, как некоторые его называют. Для нас это довольно далеко, и мы туда не ездим, но я был на одном или двух собраниях членов "Блэкстоуна"[1], и мы часто видели миссис Обри и миссис Мэтьюрин на дорчестерской ассамблее. Миссис Мэтьюрин разводит арабских лошадей, она очень хорошая наездница и необыкновенно искусно управляет экипажем.

– Ну, да... так говорили. А вы знаете место под названием Мэйден-Оскотт?

– Даже слишком хорошо, там этот проклятый мост.

– Подробности мне неизвестны, но, похоже, она там перевернулась, и карета, лошади и все остальное рухнули прямо в реку, и только конюха удалось вытащить живым.

– Господи! – воскликнул Эдвардс и, помолчав, добавил: – Моей жене она не нравилась, но она была очень красивой женщиной. Поговаривали, что у нее сомнительная репутация... драгоценности у нее были потрясающие... Ходили слухи о некоем полковнике Чамли, и говорят, что брак не был счастливым. И вот она мертва, упокой Господь ее душу. Я замолкаю. Сомневаюсь, что когда-либо увижу подобную ей женщину.

Они оба задумались, глядя прищуренными глазами на сверкающее море, пока эскадра приближалась к берегу, а толпа зевак увеличивалась. Затем Эдвардс сказал:

– Если подумать, глядя на наших товарищей по плаваниям и родственников, можете ли вы вспомнить какой-либо брак, который можно было бы назвать счастливым, после охлаждения первой страсти? Знаете, в холостяцкой жизни есть свои преимущества: ложишься спать, когда захочешь, читаешь в постели...

– Навскидку я не могу припомнить такого; взять, к примеру, Вуда в Сьерра-Леоне: они принимали гостей без перерыва, только чтобы не сидеть за столом вдвоем. Говорят, что Вуд... но не будем об умерших. Нет, я не могу вспомнить много браков без каких-либо разногласий или раздора; но, кроме особенно очевидных случаев, кто может точно сказать, где находится золотая середина? В конце концов, как заметил один философ, "Хотя супружество сопряжено с трудностями, безбрачие лишено удовольствий"[2].

– Я ничего не смыслю в философии, но я встречался с некоторыми философами, – мы часто ездили в Кембридж повидаться с моим братом, преподавателем, и, надо сказать, они были чертовски... – Он осекся, увидев дочерей своего друга, – старшая из них была очаровательна, хотя и немного растрепана, – проталкивающихся к ним сквозь толпу, и продолжил неодобрительным тоном: – ...хотя вы всегда были начитанным человеком, даже в мичманской каюте "Британии".

– О, папа, – воскликнула старшая из девочек. – а который из них "Сюрприз"?

– Второй корабль в колонне, дорогуша.

Ведущие суда были уже достаточно близко, чтобы можно было разглядеть людей, – синие и красные мундиры на квартердеке, матросы в белых штанах, убирающие марсели и нижние паруса, вместе с кливером и стакселями, – но различить кого-то конкретного было почти невозможно. Юная леди осторожно взяла у отца подзорную трубу и навела ее на "Сюрприз".

– Это что, и есть знаменитый капитан Обри? – спросила она. – Да ведь он невысокий, толстый и с красным лицом. Я разочарована.

– Нет же, глупая, – ответил ее отец. – Коммодор там, где и ему и положено быть, на борту флагманского корабля, конечно же, – на "Помоне". Разве ты не видишь брейд-вымпел?

– О, да, сэр, теперь вижу, – ответила она, направляя подзорную трубу на шканцы "Помоны". – Скажите, пожалуйста, а кто этот высокий светловолосый мужчина в форме контр-адмирала и со шляпой под мышкой?

– Ну, Лиззи, это и есть твой знаменитый Джек Обри. Ведь коммодоры носят мундир контр-адмирала, и на их приветствие отвечают салютом, положенным такому званию, как мы и услышим примерно через десять секунд.

– О, разве он не красавец? У Молли Батлер была цветная гравюра, на которой он был изображен в бою с турками, во время абордажа "Торгуда"[3], с саблей в руке, и все лучшие девочки в школе...

Они так и не узнали, что говорили или думали лучшие девочки в школе, потому что в этот момент загремел салют из семнадцати орудий, который "Помона" дала в честь главнокомандующего, стреляя через равные промежутки времени; и не успели выстрелы затихнуть, а клубы дыма рассеяться, как огромный флагманский корабль начал ответный салют из пятнадцати пушек. Когда отгремели и они, мистер Эрроусмит сказал:

– Теперь, еще через десять секунд, вы увидите сигнал "Коммодору прибыть на борт флагмана". Вон уже спускают его катер.

– А кто этот маленький человек рядом с ним, в черном сюртуке и серых бриджах?

– Должно быть, это доктор Мэтьюрин, они всегда вместе плавают. Он может отрезать руку или ногу быстрее, чем любой другой хирург на флоте, а видеть, как он разделывает баранье седло – одно удовольствие.

– О, фи, папа! – воскликнула девушка, а ее младшая сестра громко и хрипло засмеялась.

На борту "Помоны" в самом разгаре была приличествующая случаю церемония, и когда Джек вышел из капитанской каюты, засовывая в карман чистый носовой платок и преследуемый Килликом, который щеткой стряхивал последние пылинки со спины его расшитого золотом мундира, он увидел, что на шканцах собрались все его офицеры и большинство мичманов, все из которых либо были в перчатках, либо прятали руки за спину.

Матросы подали ему роскошные фалрепы, и, следуя за дежурным мичманом, он спустился в свой катер. Все матросы в шлюпке прекрасно его знали, ведь они были товарищами по многим плаваниям, а двое из них, Джо Плейс и Дэвис, служили на его первом судне, "Софи"; но ни они, ни Бонден, его рулевой, и виду не подали, когда он устроился на корме, сдвигая свою саблю, чтобы дать мичману больше места. Матросы были в своей парадной форме гребцов – широкополых белых шляпах с лентами, белых рубашках, черных шелковых шейных платках, белоснежных парусиновых брюках, – и выглядели торжественно: они ведь были частью церемонии, и шуткам, подмигиванию, перешептыванию и улыбкам сейчас не было места. Бонден оттолкнулся от борта, скомандовал "Посторонись", и, точно рассчитав время и расстояние, пока его товарищи без постановки делали длинные, сильные гребки, подвел катер к трапу по правому борту флагманского корабля, где состоялась еще более впечатляющая церемония. Джек, поднявшийся на борт под свистки боцманских дудок, отдал честь шканцам, пожал руки капитану корабля и флагманскому штурману флота, а королевские морские пехотинцы – алое совершенство мундиров под ярким солнцем, – с ритмичным стуком и топотом отсалютовали оружием.

Помощник штурмана увел мичмана с "Помоны", а капитан Бьюкен, командовавший "Ройял Совереном", проводил Джека Обри вниз, в великолепную каюту адмирала; но вместо огромного, мрачного и седого главнокомандующего с рундука у перегородки вдруг поднялось прозрачное облако голубого тюля, которое окутывало высокую и элегантную женщину, очень красивую, но еще более примечательную своей благородной осанкой и дружелюбным выражением лица.

– Ну что ж, дорогой Джек, – сказала она, когда они поцеловались. – как я счастлива видеть вас с брейд-вымпелом. Просто повезло, что приказ вас застал, – я думала, вы уже на полпути к Огненной Земле в простой посудине, нанятой для гидрографических исследований. Но я никогда не пойму, как мы могли вас не заметить на Коммон-Хард[4], – никогда, хотя я и долго об этом думала. Правда, Кейт был так взволнован после слушаний по бюджету военно-морского флота, а я прокручивала в голове какие-то загадочные строчки Энния[5], не в состоянии понять, что он имел в виду, но все же...