Читаем Стеклянное проклятие онлайн бесплатно

Западная Африка, октябрь 1893 года Удивить Рихарда Беллхайма было нелегко: он слишком много видел и испытал на своем веку. Но сейчас его словно заворожили.

Над городом взошло солнце, и его золотистый свет залил колонны и крышу храма. Легкий восточный ветерок уносил покрывало ночных облаков, и глинобитные жилые постройки одна за другой выступали из дымки, словно призраки. Хищная птица кружила высоко в небе, и ее протяжные крики затихали где-то в горных ущельях.

Этнограф на секунду прикрыл глаза.

Столовые горы Бандиагара – место, овеянное легендами. По преданию, здесь некогда обитал народ, обладавший невероятными знаниями о звездах и планетах. Народ, который загадочно появился в этих краях и так же таинственно исчез. Бесчисленные сказания о нем передавались из уст в уста, и некоторые из них были настолько странными, что едва ли могли оказаться правдой.

Но это еще предстояло выяснить, а Рихард Беллхайм был не из тех, кто легко сдается. В кругу коллег его считали самым известным исследователем Африки, и не без причины. Он не раз пускался в опаснейшие путешествия и проникал в тайны коренных обитателей Черного континента гораздо глубже, чем кто-либо до него.

На некотором расстоянии впереди виднелись каменистые выступы, высотой метров по сто каждый. Те, кто побывал здесь до него, всегда отзывались о них со сдержанным почтением. Эти скалы даже на рассвете казались мрачными и неприступными. Но этнограф забрался слишком далеко, чтобы повернуть назад. Если бы страх и благоразумие были его советчиками, он никогда бы не покинул Берлин. Другое дело – время от времени возвращаться туда, в свою университетскую аудиторию, чтобы поведать удивленным слушателям о том, какие чудеса таит в себе Африка.

Он остановился и осмотрелся.

Густая тень инжирных и гранатовых деревьев делала путешествие по заброшенному городу довольно приятным. Стрекотали цикады, время от времени мимо пролетали бабочки.

Помедлив всего мгновение, этнограф продолжил путь. Теперь он шел мимо оград и заброшенных садов, поднимаясь вверх по ступеням, ведущим к главному входу в храм. На самом верху ему пришлось задержаться. Тяжелая каменная дверь оказалась запертой. Окон в здании не было, и оставалось только гадать, что ждет его внутри.

Впрочем, ему понадобилось не так уж много времени, чтобы обнаружить устройство, с помощью которого открывались храмовые врата. Собравшись с силами, Беллхайм налег на рычаг. Раздался громкий скрежет, тяжелый каменный диск тронулся с места и заскользил в сторону, в воздух взвилась многовековая пыль. Легкие путешественника наполнились промозглым спертым воздухом. Пахло пылью, сухим камнем и землей. В этом запахе ему даже почувствовался легкий цветочный аромат, но это, вероятно, было просто игрой воображения. В таких местах нередко случаются подобные обманы чувств.

Этнограф поднял воротник и отвернул закатанные рукава рубахи, после чего шагнул через порог храма.

Внутри царил полумрак. Свет скупо проникал сюда через отверстие в куполе, забранное каким-то прозрачным материалом – слюдой или горным хрусталем. В бледном полусвете плясали мириады пылинок. Понадобилось немало времени, чтобы его глаза привыкли к странному освещению.

Храм был заброшен давным-давно. Целую вечность сюда не ступала нога человека. На покрытом слоем пыли полу был бы заметен любой, даже самый легкий след. В центре, – там, куда падал луч света, – Беллхайм заметил странное округлое возвышение, достигавшее полутора метра в ширину и около полуметра в высоту. Оно также было покрыто песком и пылью, но в некоторых местах сквозь этот покров проступали едва заметные зеленоватые проблески. Издали очертания возвышения напоминали верхнюю часть огромного шара, погруженного в песок и как бы слегка светящегося изнутри.

Исследователь осторожно приблизился – и звуки его шагов эхом отразились от стен. Откуда это явственное ощущение, что за ним наблюдает добрая дюжина глаз? И что за призрачный шепот слышится в воздухе?

Беллхайм продолжал продвигаться вперед, пока не оказался у самого возвышения. Теперь он мог рассмотреть его в деталях. Действительно – под слоем песка поблескивает некое зеленое вещество. Присев, он смахнул рукавом пыль и песчинки. Открывшаяся под ними поверхность оказалась гладкой и блестящей.

Что же это такое, во имя всего святого?

В пол храма был намертво вмурован громадный зеленый монолит из неизвестного материала, обрамленный черным обсидианом и украшенный золотым кольцом с вытянутыми лучами. При взгляде на этот камень первым делом возникало ощущение, что его поверхность как бы оплавлена, а сам монолит напоминает стекло особой выработки. Однако это совершенно определенно не стекло. Может быть, изумруд? Или какой-то другой зеленый драгоценный камень?..

Беллхайм внезапно затаил дыхание. А что если это – то самое «Стеклянное проклятие»? Ему было знакомо одно из древнейших сказаний народа догонов о «Стеклянном проклятии», но никогда раньше он не придавал ему особого значения. И вот он стоит в древнем храме, а перед ним – эта странная вещь, словно явившаяся из легенды! Миф и реальность сплелись воедино!

Если верить догонским преданиям, «Стеклянное проклятие» – это гигантский изумруд, прибывший на Землю из глубин Вселенной. И если это в самом деле он, то подобная находка стала бы сенсацией, сравнимой с открытием Генрихом Шлиманом остатков Трои и обнаружением сокровищ царя Приама. Подобное открытие принесло бы ему всемирную славу, а его значение для науки просто неоценимо. И тогда ему, Рихарду Беллхайму, больше не пришлось бы клянчить деньги на новые экспедиции и время от времени потуже затягивать пояс. Не то чтобы он был беден, но этот камень сделал бы его по-настоящему богатым – настолько богатым, что он даже не решался предположить размеры своего будущего состояния.

Этнограф попытался остановить лихорадочную скачку мыслей. Кристалл слишком велик для транспортировки и, кажется, намертво вмурован в фундамент храма. Может быть, ему удастся отколоть хотя бы часть от него?

Он вынул из наплечной сумки небольшой геологический молоток и осторожно ударил по гладкой поверхности камня. В ответ раздался металлический звук. Похоже, этот материал необычайно прочен. Он ударил еще раз, гораздо сильнее. И снова без какого-либо результата.

Путешественник уже готов был прекратить эти попытки, когда до него донесся странный шум – словно ветер колышет ветви деревьев или где-то далеко шумит морской прибой. Но поблизости не было ни деревьев, ни моря. И воздух под куполом храма оставался совершенно неподвижным.

Беллхайм выпрямился.

Что-то происходило.

Понадобилось довольно много времени, прежде чем он понял, в чем дело.

Пол!

В сумеречном свете зеленоватые песчинки, устилавшие пол храма, зашевелились. Они сталкивались, сновали из стороны в сторону, слипались, словно были живыми существами. При этом слышался легкий шорох, и вскоре Беллхайм почувствовал странный запах, который с изумлением узнал.

Пахло так, как пахнет в физической лаборатории после мощного электрического разряда.

Он поднял несколько крохотных крупинок и поднес их поближе к свету. Песчинки гудели и приплясывали у него на ладони. Он вглядывался в них до тех пор, пока у него не закружилась голова. Поразительно красивые, словно микроскопические изумруды! Настолько прекрасные, что ему захотелось взять их с собой.

Внезапно один из кристалликов впился в кожу ладони. Боль была, как от укуса насекомого, но быстро прошла. Только на ладони осталось красное пятнышко. Исследователь вскрикнул и принялся отряхивать руки, чтобы избавиться от зеленых песчинок, и вдруг почувствовал, что его ноги словно обдало кипятком. Он опустил глаза и с ужасом увидел, что кристаллики один за другим проникают сквозь кожу его сапог. Их становилось все больше и больше, и вскоре его обувь была изрешечена в тысяче мест.

Охваченный паникой, задыхаясь и судорожно размахивая руками, он бросился к выходу. Однако сумел сделать всего несколько шагов и остановился. Ноги словно приросли к полу. Песок бурлил, словно Беллхайм угодил в гигантский муравейник. И неизвестно, что было хуже: жжение и зуд, которые поднимались вверх по его ногам к бедрам, или осознание того, что эти крошечные зеленые кристаллы – живые.

С отчаянным криком он рванулся к храмовым вратам, но было слишком поздно. Песок всячески препятствовал ему. В конце концов этнограф споткнулся, упал ничком, и волны песка сомкнулись над ним…

Берлин, два месяца спустя Колючий холод проникал с улицы в кабинет. Стекла покрылись ледяными узорами, которые переливались в лучах утреннего солнца, словно алмазы. Ветер нес танцующие снежинки, осыпал ими ветви деревьев и припорашивал античные статуи в саду Гумбольдта словно сахарной пудрой.

Оскару было холодно. Ноги стыли, будто он стоял босиком на земле. Огонь, пылавший в камине, не помогал, его потрескивание только напоминало звуки новогоднего фейерверка. Перед юношей лежал лист чистой бумаги, слева – промокашка, справа стояли чернильница и перо. Он тщетно пытался согреть руки и, стиснув зубы, силился сосредоточиться на занятиях.

Сегодня утром по расписанию была латынь. Предмет, с которым и в обычные дни у Оскара вечно возникали проблемы. А сегодняшний день не был обычным. Как-никак – Сочельник.

Ему вспомнилось, как в сиротском приюте воспитанники в этот день всегда пели песни, а потом им читали вслух рождественские истории. И, конечно же, фрейлейн Браунштайнс раздавала праздничное печенье. Эти сухие и твердые кусочки сдобного теста хрустели на зубах, как гипс. Но потом, когда он несколько лет подряд жил на улице, даже и этого не было. Воришка-карманник не мог позволить себе ни елки, ни свечей, ни подарков к Рождеству. Единственное отличие праздника от обычных дней заключалось в том, что добыча была чуть обильнее – карманы и сумки у прохожих были набиты деньгами и провизией, а сами они теряли осторожность.

Если вдуматься, то именно сегодня и был настоящий праздник – Святой вечер. Неужели же в такой день надо учиться? Оставалась еще целая куча дел: сделать покупки, привести дом в порядок, украсить елку, упаковать подарки. А теперь на все это вряд ли хватит времени. Он и без того занимался каждый день, так неужели же сегодня Гумбольдт не мог сделать исключение?

Всего несколько недель назад Оскар был официально усыновлен Карлом Фридрихом фон Гумбольдтом – ученым и исследователем, пользовавшимся в официальных кругах неоднозначной репутацией. А задолго до того Гумбольдт обнаружил, что в результате его давней связи с покойной актрисой Терезой Вегенер семнадцать лет назад на свет мог появиться ребенок мужского пола, и энергично взялся за поиски, которые и завершились усыновлением Оскара. Отныне ученый стал его отцом и опекуном, и каждый день не уставал напоминать юноше об этом.

Оскар застегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Черт побери, он привык жить по-своему. Пока Гумбольдт не подобрал его на улице, он всегда сам распоряжался собой. Пусть жилось ему голодно, зато свободно, и теперь он с трудом заставлял себя подчиниться жестким правилам. К тому же, у него была масса обязанностей в этом доме. Вот кто бы ответил на вопрос: почему Гумбольдт покинул его мать и почему так поздно разыскал его? Удовлетворительного ответа пока не было. А теперь еще и чертова латынь! Как будто она может когда-нибудь ему пригодиться!

Заложив одну руку за спину и жестикулируя другой, Карл Фридрих фон Гумбольдт расхаживал по кабинету. Он склонял латинское существительное «доминус» – «господин», но произносил каждое слово так медленно и монотонно, что глаза сами собой закрывались.

– Доминус, домини, домино, доминиум, домине… – Дойдя до окна, Гумбольдт разворачивался, да так резко, что половицы взвизгивали под его подошвами. – Доминус, домини, домино, доминиум, домине!..

Прозрачно-голубые глаза ученого смотрели в пол, а брови подрагивали, словно он ими дирижировал в такт. Его внушительная фигура отбрасывала на стены причудливые тени.

Оскар чувствовал, как на него наваливается непомерная усталость. Что за семейка! За соседним столом сидела его кузина Шарлотта, племянница его приемного отца. Ее перо усердно скребло бумагу, она добросовестно записывала каждое слово преподавателя. Оскар покосился на ее выпуклый лоб, маленький, правильной формы носик и припухшие губы. Зимнее солнце мягко освещало белокурые волосы девушки, и в эту минуту она была больше всего похожа на ангела. Но внешность, как известно, обманчива.

Шарлотта была далеко не ангелом. Она была несдержанной, злопамятной и дерзкой. Девушкой, которая точно знает, что ей нужно и как это получить. Кроме того, последнее слово всегда должно оставаться за ней. Одному небу ведомо, почему он так глупо улыбается всякий раз, когда смотрит на нее.

Чуть поодаль сидели Берт, Мышонок, Вилли и Лена, – его друзья, с которыми он жил на улице. Гумбольдт и их пригласил к себе, чтобы решительно доказать Оскару, что желает ему только добра. Конечно, его приемный отец вовсе не был святым или бескорыстным благотворителем: он дал им работу и всего один шанс, но Оскар и за это был ему бесконечно благодарен. С тех пор, как здесь поселились его друзья, дом наполнился молодыми голосами и смехом. Они выполняли свои обязанности весело и словно играючи, а тишина, которая прежде заполняла комнаты и коридоры, куда-то исчезла. И все было бы просто замечательно, если бы не занятия, которыми Гумбольдт изводил его изо дня в день.