Читаем Старое счастье онлайн бесплатно

После метели будет солнце!

Пускай чернее ночи небосвод,

И никнет сердце в страшной буре,

И тьма несётся мыслям вслед:

После заката будет свет!

В вечернем небе начали зажигаться первые звёзды. Словно пытаясь поспеть за ними, фонари один за другим торопились осветить своим сиянием людные улицы. Прохожие, словно не замечая волшебства, творящегося у них под носом, монотонно шагали по своим делам, и только один мужчина шёл не спеша. Он шёл, закутавшись в длинный плащ, словно в пуховое одеяло, и, казалось бы, совсем ни о чём не волновался. Неторопливая походка даже немного смущала поточных людей, которые явно не привыкли видеть человека другого ритма. Из-под широких полей его старомодной шляпы проглядывала седина. Ровно такой же сединой были покрыты и волосы на щеках, которые придавали мужчине вид лёгкой небрежности. Он шёл, поглядывая вокруг с тёплой улыбкой, как поглядывает истинно счастливый человек. Глядя на него, у прохожих внутри невольно возникало ощущение чего-то доброго и приятного, но чего именно, никто сказать не мог. Словно счастливое воспоминание подкралось из-за спины, закрыв глаза ладонями: и вот, ты пытаешься отгадать их обладателя и уже вроде бы готов что-то произнести, но никак не можешь вспомнить имя.

К мужчине подошёл толстенький полисмен низенького роста в потёртой служебной куртке, в которую он, казалось, вжимался всем телом, тем самым стараясь спастись от стужи. Полисмен сначала что-то тихо сказал мужчине, затем долго и внимательно смотрел, смотрел настолько внимательно, насколько может смотреть человек, чьи мысли уже давно витают на уровне мечтаний о тёплой кровати и никак не могут оттуда выбраться. Мужчина держался уверенно и дружелюбно. Вежливо ответив на все пустые расспросы полисмена, похожего сейчас больше на продрогшего бродягу с беспокойной душой, он с присущей ему лёгкостью двинулся дальше.

Вечер был просто фантастически красивым. Обычно в такие вечера на улицы выходят все жители города, кто с юной подружкой, кто с любимой женой, а кто-то целой семейной делегацией – выходят, чтобы разделить между собой дивное очарование весенних закатов: ещё по-зимнему тёмных, но уже по-летнему светлых.

Сегодня же лёгкая изморозь всё же сумела отпугнуть народ, каждый для себя решил, что на этот раз лучше ограничится только самыми необходимыми выходами из дома. Но мужчина вовсе не замечал ни холодного ветра, разносящего по лицам капли моросящего дождя, ни луж, по которым так упорно прыгали прохожие, стараясь попадать на островки разбитой дороги. Он видел только тёплый свет.

Свернув с главной улицы, мужчина теперь шёл переулками и небольшими двориками. Дорога была заброшена, и за сотню метров впереди виднелись только наглые гуляющие тени. Однако даже здесь было чувство чего-то нового, чего-то дорогого и манящего: чувство весны. Всё вокруг, даже облупленные заборы деревянных домиков источали всеобъемлющую радость. Неповторимый запах, какой бывает только после морозной зимы, наполнял воздух, невольно растягивая в улыбке задумчивые лица обывателей. В этом запахе каждый находил возможность погрузиться в приятные воспоминания о детстве, о первой любви, о наивных мечтах прошлого. Прошлое съело много чужих мечтаний.

Тучи сгущались. Весенний дождь, какой ни за что не может никому причинить вреда, и скорее вызывает веселье после четырёх месяцев затяжного снегопада, набирал силу. Капли тихо падали на асфальт, растопляя остатки холодного снега. Дождь ещё не мог быть тёплым, но даже мёрзлых капель весенней мороси было достаточно, чтобы всколыхнулись в памяти воспоминания приятной летней прохлады белых ночей. Ветер всё грубее и нахальнее задувал в открытую шею, набирающий силу ливень всё жёстче бил по обледеневшим ладоням. Воздух заметно остывал с каждой минутой, и порой появлялось ощущение, что он никак не сможет остановится, пока вся планета не погрузится в ледниковый период.

Мужчина неожиданно встал и принялся рассматривать стоявшие вокруг жилища. Маленькие, тесно прижавшиеся друг к другу домики. Горящие окна. С подчёркнутой заботой вычищенные террасы. Внимательно оглядев улочку, мужчина сделал несколько шагов вдоль тротуара, затем развернулся и направился прямо к белой двери одного из домов. Неуверенно поднявшись на крыльцо, он поправил шляпу и постучал в дверь.

Анатолий Викторович вздрогнул от громкого мяуканья прямо перед лицом. Он совсем не удивился, только нервно дёрнул ногой, а затем, не открывая глаза, нарочито медленно поднял руку и почесал красное пятно, затерявшееся на дряблой старческой шее. С тяжёлым вздохом, который он издал, скорее, для порядку, чем по необходимости, он перевернулся на бок и замер. Если он сейчас откроет глаза, то это будет означать, что уже началось утро, что ржавые шестерёнки мира уже глухо стукнулись, заработали, закрутились и что ему больше нельзя будет оставаться в постели, нежась в сладостной дремоте, особенно приятной в ранние часы. Но тут он с разочарованием осознал, что, даже подумав об этом, попал в ловушку: мозг уже начал работу, стукнулся, зашевелился. Теперь не получится спокойно пролежать и минуты. С обидой он не спеша потянулся, чтобы не выдавать своего явного поражения, и открыл глаза. Солнечный свет уже по-хозяйски разлился по комнате и наполнил её ослепительным сиянием, нагло разбрасывая свои лучи из-под покосившейся шторы. Прямо перед лицом Анатолия Викторовича сидел, жмурясь от яркого света, уличный чёрный кот, которого Анатолий Викторович всегда подкармливал, а в особо холодные вечера с притворным ворчанием впускал в дом. Анатолий Викторович считал кота существом исключительно умным, и потому относился к нему даже с некоторым почтением, как относятся к старому приятелю, принёсшему немало добрых воспоминаний.

Кот смотрел на Анатолия Викторовича с особенным спокойствием, подразумевающим несомненное доверие и уважение, сложившееся за время их странной дружбы. И теперь они оба застыли, не сводя глаз друг с друга. Игра в гляделки продолжалась несколько минут, после чего Анатолий Викторович с явным удовольствием в голосе произнёс:

– Ну здравствуй, дружище.

Ещё раз показательно потянувшись, он поднялся с кровати и двинулся в кухню, не без улыбки отметив, что «дружище» без промедления следует за ним. В верхнем шкафчике Анатолий Викторович нашёл остатки засохшего корма.

– Теперь тебе нужна миска… – протянул Анатолий Викторович, обращаясь к коту.

Тот сидел на маленькой деревянной табуретке из тёмного дуба, покрытой большим слоем лака, которую Анатолий Викторович ещё в молодости привёз после одного из путешествий. Женщина, продавшая ему табуретку, уверяла, что именно на ней любил сидеть за рабочим столом Лео Бернстайн. Честно говоря, Анатолий Викторович сам даже никогда не задумывался о том, насколько правдивы слова хамоватой торговки. Ему совсем не важна была правда, у него была правда своя, которая заключалась в том простом факте, что табурет ему нравится. Сам он никогда на него не садился: табурет был для него некой особой вещью, главным элементом дома, которым он непременно гордился и дорожил. Но с недавних пор табурет стал собственностью кота, который всякий раз выбирал именно его. По началу Анатолий Викторович пытался протестовать, но потом сдался и предоставил коту полные права на пользование табуретом.

Как только миска наполнилась кормом, кот торопливо спрыгнул вниз и принялся за еду. Анатолий Викторович ухмыльнулся, в который раз почесал шею и направился к ванной. Вода. Паста. Полотенце.

Стоя у стены, Анатолий Викторович долго вглядывался в зеркало. Мягкие черты лица и жёсткие скулы казались незнакомыми, словно он видел их настолько часто, что совсем не обращал внимания, но теперь внезапно прозрел и даже не знал, что и делать с приобретённым прозрением, свалившимся из ниоткуда. Постояв ещё немного, он невольно расплылся в улыбке, подмигнул своему отражению, затем поправил длинную седую прядь и вернулся в комнату. По обыкновению он любил каждое утро зарываться в своей домашней библиотеке, перебирая пыльные стопы книг, пролистывая романы, рассказы, пьесы и, конечно, стихотворения. Библиотека, несомненно, была его гордостью: самые лучшие работы литераторов и публицистов, самостоятельно отобранные со вкусом и знанием дела. С величайшим удовольствием он воспроизводил в памяти старые строки забытых всеми стихов, время от времени озвучивая некоторые отрывки. Его бархатный голос ещё не утратил былой силы. В потоке страсти он напрочь забывал обо всём, перед его глазами плыли до боли знакомые образы юношеской любви, приключений, романтических мечтаний. Он и теперь не переставал мечтать, но ныне всегда делал это с иронической насмешкой. Он не загадывал чего-то великого, грандиозного – нет. Его мечты отныне состояли из небольших, житейских радостей. И большую часть свободного времени он не переставал подстёгивать сам себя за это.

Анатолий Викторович жил уединённо. Самой большой его забавой стали регулярные длительные прогулки. Иногда, он уходил из дома ранним утром и возвращался лишь глубокой ночью, ни разу не присев за день. Он никогда не чувствовал усталости. Он никак не мог насытиться величием очаровательных закатов, когда солнце медленно исчезает за горизонтом, освещая небо багряными красками, чтобы следующим утром снова из-за горизонта медленно подняться. Летними вечерами он частенько выносил на крыльцо своё кресло и сидел на нём до поздних сумерек, разглядывая мир вокруг и ни о чём не заботясь.

На верхней полке Анатолий Викторович приметил какой-то запылившийся томик французского поэта, однако старая память уже не могла подсказать, что именно могло там запылиться. Анатолий Викторович долго и внимательно разглядывал верх стеллажа, пытаясь прочесть хотя бы имя автора, но зрение никак не хотело фокусироваться. Тогда он покорно вздохнул и поплёлся за стулом. Ловко взобравшись, он с удивлением обнаружил совсем не то, что ожидал увидеть. Удивившись своему удивлению и взяв одну из книжек, Анатолий Викторович открыл её на случайной странице и пробежался глазами по строчкам. Внимание его привлекла выцветшая иллюстрация внизу страницы, на которой был изображён хмурый молодой мужчина в панаме, смешно завалившейся на макушку. Мужчина стоял, облокотившись на деревянную треснутую бочку и неестественно вытянув шею, что выглядело в целом довольно комично.

Стул, на котором стоял Анатолий Викторович, неожиданно пошатнулся и дёрнулся. Анатолий Викторович с треском свалился на пол, затянувшись в пронзительном кашле. Локоть, принявший на себя весь удар, сильно заныл от боли. Выдернутый из далёких грёз Анатолий Викторович беспомощно лежал на полу, потирая ушиб. Раздражённый такой подлостью от стула, он в сердцах выругался и со злостью швырнул всё ещё лежавший в его руке томик на стол, а затем вышел из комнаты.

Весь день Анатолий Викторович ходил хмурый. Со стороны могло показаться, что он в обычном своём состоянии, потому что, даже когда Анатолий Викторович пребывал в наилучшем расположении духа, для всех остальных он казался хмурым. Но сейчас он был сердит по-настоящему. Ему ничего не нравилось и ничего не устраивало. Большую часть времени он, покряхтывая, сидел в кабинете перед окном, смотря по сторонам пустыми, бесцветными глазами. Хоть деланная сердитость никуда не делась, плохое настроение давно прошло, сменившись плохим самочувствием и безразличием. Его лицо не выражало ровно никаких эмоций. Со стороны оно могло показаться и вовсе каменным: настолько мёртвое и сухое выражение застряло на нём.

В такие моменты кот, словно чувствуя боль Анатолия Викторовича, осторожно прокрадывался сквозь двери кабинета и забирался на невысокий столик рядом с окном, комфортно развалившись на скатерти. Так они могли просидеть несколько часов, не шелохнувшись, полностью погружённые в тишину. Тем временем на улице уже смеркалось.

Около восьми часов вечера Анатолий Викторович неожиданно дёрнулся, словно очнувшись от тяжёлых мыслей, и в непонимании уставился на кота. Тот ни разу за всё время не изменил позы и всё так же лежал, поглядывая полуоткрытым глазом на своего старого приятеля. Анатолий Викторович выпрямился, со скрытым наслаждением потянулся, разминая кости, опустил взгляд и в кривой усмешке проговорил, обращаясь к коту:

– Кажется, засиделись мы тут с тобой, да?

Не дожидаясь ответа, Анатолий Викторович встал и поправил рубашку, машинально почесав пятно на шее. Взглянув на темнеющую улицу, он ощутил сильное желание выйти из душного помещения, в котором на самом деле вовсе не было душно, оказаться в потоке холодного ветра среди полной, всепоглощающей ночи. Но вместо этого он пошёл на кухню.

На кухне было темно. Анатолий Викторович не любил яркого света и никогда не проводил в своём доме полноценного освещения, ограничиваясь настольными лампами и торшерами. Он считал, что так комната выглядит намного уютнее. К тому же, только в темноте он чувствовал, что может по-настоящему мыслить. Темнота освобождала от скуки обыденности его фантазию и его разум, и, смотря в непроглядные завесы знакомых комнат, он видел неограниченный мир, доступный лишь ему одному и такой желанный.

Тучи сгущались.

Вместе с котом они сидели в тусклом свете лампы, наслаждаясь вкусным ужином и приятной компанией. Анатолий Викторович уже совсем забыл про недавний приступ грусти и широко улыбался коту, обнажив здоровые зубы, и напевал песню, и притоптывал ногой, и ритмично покачивал головой. Неожиданно вскочив, он начал пританцовывать и ещё громче, уже не бормоча под нос, пел какую-то красивую мелодию, услышанную им ещё в юности и никогда не вспоминавшуюся до этого самого момента. Кот уже закончил с едой и невозмутимо смотрел на пляшущего безумца.

Тут в дверь постучали.