Читаем Старая пластинка онлайн бесплатно

Лина стояла на перроне и изо всех сил старалась улыбаться. Именно такой – улыбчивой, элегантной, невозмутимой и полагалось, по ее убеждению, быть сотруднице Министерства иностранных дел в далекой восточной стране, где любая белая женщина, даже безвкусно одетая и страшненькая, неизменно притягивает к себе внимание окружающих. А Лина не была ни страшненькой, ни, тем более, безвкусно одетой и, главное, она была молодой.

Порой девушке казалось, что она не живет, а играет в каком-нибудь зарубежном фильме – из тех, что в то время в Советском Союзе показывали лишь на фестивалях. Она представляла себя то стильной француженкой, то взбалмошной итальянкой, то энергичной американкой. На этот раз на ее героине был темно-брусничный брючный костюм (они только-только начали входить в моду, и дома, в СССР, казались чуть ли не вызовом общественному мнению), небольшая фетровая шляпка чуть светлее костюма, дорожные коричневые туфельки на невысоких каблуках, перчатки в тон шляпке и прелестная лакированная сумочка. Красавица старалась казаться веселой, но заставить себя не оглядываться каждую минуту в сторону вокзала было выше ее сил. Из-за этого Лина еще больше расстраивалась: ее выдуманной героине полагалось прятать эмоции за безупречными манерами. Багаж – два элегантных кожаных чемодана, сундук из сандалового дерева с колонковой шубкой и шапочкой (жены советских чиновников говорили, что в таких сундуках моль никогда не заведется) и клетчатый саквояж – был заботливо уложен в купе водителем (нет, не зря Лина сопровождала его на блошиный рынок и ожесточенно торговалась с аборигенами, помогая парню покупать сувениры!). Соседи по купе давно заняли свои места, китайские проводники экспресса Москва-Пекин (френчи защитного цвета, дежурные улыбки, руки по швам) выстроились у дверей вагонов… Лина тянула время, не заходила в тамбур, на что-то надеясь. Уже были рассказаны все дорожные анекдоты, провожающие давно отдали отъезжающим все записки с телефонами московских родственников, а девушка по-прежнему стояла на перроне и кого-то ждала.

Китай был ее первой длительной загранкомандировкой, совершенно не похожей на прежние служебные вояжи. Раньше, сопровождая на переговорах и конференциях высоких министерских чиновников, она заранее настраивалась на краткий и плотный график поездки: сначала бесконечные стенограммы переговоров, подготовка документов, наконец долгожданный спринтерский забег по магазинам и – адью, Париж, гуд бай, Нью-Йорк! Бывало обидно до слез. Город, где проходили официальные мероприятия, она почти не видела, не говоря уже о парках, театрах и картинных галереях. Правила в МИДе были жесткие: в одиночку бродить по городу сотрудникам запрещалось. В конце концов Лина рискнула, подошла в последний день командировки к заместителю руководителя их небольшой делегации:

– Павел Иванович, вы знаете французский, может, пробежимся после работы по магазинам в районе Елисейских полей, а потом погуляем по городу? Боюсь, никогда не попаду в Париж еще раз. А что я видела здесь кроме зала заседаний и комнаты в гостинице?

Мужчина внимательно взглянул на девушку и пробормотал:

– Ангелина Викторовна, консультант в магазинах из меня никудышный. Лучше будет, если вам составит компанию жена собкора «Правды» в Париже. Давайте, я вас прямо сейчас с ней познакомлю.

Павел Иванович зачем-то поправил длинными и тонкими пальцами галстук, завязанный безукоризненным узлом, и окликнул нарядную даму, которая поглядывала на них с интересом. Дама подошла к ним, окинула Лину любопытным взглядом и пообещала прогуляться с ней по центру города, а заодно помочь с покупками.

Павел Иванович был мужчиной импозантным: высокий, худощавый, элегантный. Живые карие глаза и темные щегольские усики завершали его какой-то слишком раскованный, «несоветский» облик. Разумеется, как все дипломаты, он был вежлив и предупредителен с дамами, но не более того. В командировках вел себя так, словно не было ни долгого перелета, ни многочасовых переговоров. Министерские «кумушки» сплетничали: мол, Павел – бывший военный летчик, сделал в министерстве стремительную и блестящую карьеру, разбил не одно женское сердце. Дескать, всем хорош, кроме главного: к сожалению, давно и прочно женат.

«Эх, видно, бравый вояка сплетен испугался, – размышляла вечером в гостиничном номере Лина. – Ну и пусть. Не больно-то и хотелось! Впрочем, обидно: прогуляться по Парижу с таким эффектным кавалером было бы приятнее, чем с этой домашней расфуфыренной курицей».

С тех пор с Павлом Ивановичем они не виделись. Вскоре после возвращения в Москву возмутитель женского спокойствия перешел на другую работу, и Лина постепенно перестала думать о нем. Прочие же министерские мужчины, навсегда запуганные начальством, а пуще всего – партийными руководителями, по мнению Лины, совершенно не годились на роль кавалеров. Они все выглядели слегка траченными молью, как их вышедшие из моды пиджаки.

«Что ж, придется в командировках ходить после работы в кино с посольскими водителями и переводить им шепотом весь фильм без остановки. Ну и пусть! Эти парни, по крайней мере, без претензий и без того вечного ужаса в глазах, который не покидает ответственных работников нашего министерства даже во время свидания».

Как ни странно, Лина попала в Министерство иностранных дел без всякой "руки", благодаря лишь счастливой улыбке фортуны. Помогла проверенная пролетарская биография. В самом конце войны, в эвакуации, Лина работала на одном из уральских заводов. В пятидесятых элитному советскому министерству потребовались как раз надежные кадры пролетарского происхождения, и ее приняли по рекомендации заводского комитета комсомола на знаменитые мидовские курсы секретарей-машинисток. Там быстро выяснили, что у Лины врожденная способность к иностранным языкам, прекрасная память, отличная деловая хватка. И все это вдобавок к симпатичной мордашке, изящным ножкам и тонкой талии. В общем, ее карьера резко, как самолет-истребитель, пошла на взлет. После смерти Сталина железный занавес стал медленно, как в академическом театре, раздвигаться, и тщательно проверенные советские люди потихоньку потянулись в командировки за границу. Лина к своим тридцати годам успела увидеть полмира, о чем ни в своем довоенном селе, ни на уральском заводе, конечно, и мечтать не могла.

В свою первую длительную командировку в Китай молодая референтша отправлялась не без робости. Поработав в министерских приемных и побывав в краткосрочных командировках за рубежом, она успела понять: любая колония советских людей за границей – это особый замкнутый мир, в котором все следят за всеми. Попросту говоря, «гадюшник». К тому же, как твердили им на бесконечных политзанятиях, за границей ты представляешь не только себя, а первую в мире страну победившего социализма. В общем, надо каждую минуту сохранять бдительность и не терять достоинство советского человека. Китай, конечно, не форпост империализма, как Нью-Йорк, и все же… Лина понимала, что в колонии посольских сотрудников от глаз их внимательных жен не ускользнут ни новые туфельки молодой секретарши, ни кокетливый взгляд, брошенный в сторону кого-нибудь из сослуживцев (за границу посылали только женатых и морально устойчивых мужчин), ни самовольный поход с кавалером в ресторан. Словом, наслушавшись рассказов подруг, Лина готовилась к загранкомандировке, как к десанту в тыл врага: каждое свое слово и движение придется по нескольку раз обдумывать. Что ж, работа в министерских приемных давно научила ее скрывать эмоции за безупречными манерами. Огорчало одно: годы летят стремительно, а перспектив устроить личную жизнь -ноль. Вышколенные сослуживцы-мужчины дорожат собственной карьерой гораздо сильнее любых чувств! Для них «основной инстинкт» – это чутье чиновника. Допустим, у кого-нибудь из подобных сухарей внезапно вспыхнет страсть к симпатичной секретарше… И что же? Это событие, ничтожное в масштабе международных отношений, вряд ли заставит чиновника изменить жизнь, пусть даже его брак давно и безнадежно дал трещину. В колонии командированных все знали: адюльтер, а тем более второй брак для советского международного чиновника – одно из самых серьезных преступлений, за которое можно и партбилет положить. На загранкомандировках, а значит на карьере и на материальном благополучии придется поставить крест. О браке же с иностранцем в то время вообще старались не говорить. Даже шепотом, даже среди своих…

Жизнь в Китае оказалась совсем не такой, как представлялось Лине издалека. Необычным здесь было все: краски, запахи, звуки – яркие, пряные, гортанные. А вот люди поначалу показались ей совершенно одинаковыми. Тогда о клонировании и даже о ксерокопировании понятия не имели, однако ей порой чудилось, что многочисленные жители этой восточной страны сделаны словно под копирку, как документы, которые она с пулеметной скоростью печатала на машинке. Только через несколько месяцев, всматриваясь в лица местных жителей, Лина начала понимать, как непохожи выходцы из разных районов Китая, как разнятся их лица, язык, одежда, еда…

Шестидесятые годы прошлого века странно уживались в этой стране с древними традициями. С одной стороны, иностранцев удивляла жестко регламентированная режимом Мао-Цзе-Дуна жизнь рядовых китайцев. Все чиновники страны носили френчи, все прочие жители довольствовались темными костюмами из х/б ткани и тряпичными тапочками. Велосипеды рядовых китайцев в часы пик наводняли узкие улочки Пекина, создавая угрозу редким пешеходам. С другой стороны, иностранцев поражала тысячелетняя культура Поднебесной, которая бесстрашно проступала сквозь мутноватые слои времени не только древними храмами и парками, но и диковинками блошиного рынка. На «блошинке» древность напоминала о себе то затейливым иероглифом, то резной лаковой брошкой, то загадочным камнем в кольце, то прелестной миниатюрой на рисовой бумаге. Лине так нравились все эти удивительные и, главное, недорогие безделушки, что она без колебания тратила на них изрядную часть своих небольших командировочных. С особым удовольствием темноволосая Лина заказала себе у седой китаянки короткое лиловое кимоно с ручной вышивкой, представляя, как стильно оно будет сочетаться с узкой юбкой, притягивая восхищенные мужские и завистливые женские взгляды на каком-нибудь приеме в Москве или даже в Западной Европе. Для полного счастья оставалось накопить денег на рыжую колонковую шубу – и тогда никто не скажет, что год в Китае прожит Линой зря.

Первое время ей даже некогда было скучать по родной московской коммуналке. Лина привыкала к новой жизни на другом краю света, жизни, столь не похожей на привычную московскую суету. Движение пластов времени здесь, в Китае, чувствовалось особенно остро. Не так давно, в 1949 году, была объявлена Китайская народная республика, столицу перенесли из Нанкина в Пекин, и провинциальный прежде город стремительно превращался в огромный мегаполис. Вместо брусчатки появился асфальт, который укладывали китайцы, работавшие буквально за миску риса, с улиц почти исчезли нищие попрошайки и велорикши. Между прочим, в то время разъезжать на этом колоритном транспорте дозволялось даже демократичным гражданам страны Советов. Ветераны советской колонии рассказывали, что в пятидесятые годы по пекинским улицам бегал не "вело", а самый настоящий рикша, тащивший на спине увесистую старуху, сбежавшую году этак в восемнадцатом из бурлившей России в Шанхай. Словом, экзотики в далекой восточной стране хватало, однако главным развлечением жителей советской колонии был поход в китайский ресторан.

Вообще-то "наверху" такой досуг не поощрялся, однако одно исключение все-таки было. "Пекинская утка"! Эту главную достопримечательность китайской столицы “компетентные органы” со скрипом включали в куцый список дозволенных развлечений. Когда кто-нибудь упоминал “Пекинскую утку”, старожилы колонии мечтательно улыбались, а новички с нетерпением предвкушали экзотический аттракцион, о котором впоследствии предстояло рассказывать на Родине до пенсии.

У Лины и нескольких ее коллег заканчивался срок загранкомандировки. Все считали дни до отъезда на Родину и резонно собирались поставить жирную и вкусную точку. Понятно, финал долгого пути нельзя было не отметить.

Наконец день прощального банкета настал.

В самой сердцевине шумной, нарядно разодетой компании Лина ввалилась в "Пекинскую утку", и важный, как буддийский божок, официант проводил гостей к столику в центре зала. Это место оказалось на редкость удачным. Неподалеку стояла знаменитая печь, в которой готовились те самые утки, и русские гости могли наблюдать, процесс, так сказать, во всех подробностях. Вначале им принесли несколько птиц на выбор. Компания остановила свой взор на самой жирной и большой утке, и повар поставил на ней особый штемпель. Потом их избранницу подвесили за ноги над костром из сандаловых веток, и она начала медленно покрываться румяной корочкой.

«Вот и я здесь, в Китае, обросла за пару лет жирком, как пекинская утка, а время скоро подсушит и сморщит мою нежную кожу, – с грустью подумала Лина, глядя на огонь в печи. – Мало ли таких, желанных и аппетитных «уток», мечтали о полете в синих небесах с каким-нибудь белым лебедем, и где они теперь?».