Читаем Оцифрованная душа онлайн бесплатно

Поп, накинув ризы на старый подрясник,

Светит в церковном дворике яйца и куличи.

Говорила мать: «Что ж, иди на фольклорный праздник!» -

В вечную жизнь не верят физики и врачи.

Храм «Покров Богородицы», тьма народу,

На столах – все, что люди несут святить.

Говорила мать: «Кто боится вернуться назад, в Природу,

Просто трус. Без красивых сказок не может жить».

Говорила еще: «Не вступай, Бога ради, ты в сделку с Богом:

Куличи и молитвы – в обмен на вечную жизнь.

Этот мир создан сложно, загадок и тайн в нем много,

Но наука все их решает, только держись!».

Почему же тогда в этом мире, из атомов состоящем,

Зажигая в церковном дворике свечку на куличе,

Слышу ясно твой голос, мама, родной, летящий,

И ладонь твою чувствую вновь на моем плече?

Под пластинку хрипатую

Погрустим о былом.

Машет дворник лопатою,

Словно ангел, крылом.

Забулдыгу бесполого

Посыпает снежок

И ложится на голову

Света яркий кружок.

Лимита поднебесная

Отработает срок.

Мы и сами – не местные,

Из фантомных миров.

Кто из лунного племени,

Из фантазий и грёз.

Кто из нового времени,

Из живущих всерьёз.

Все о нас дворник ведает,

Как начальник старшой,

И одною заведует

Крупноблочной душой.

Хоть и пьян, не оступится,

Ни оставит в беде.

Пусть за нас он заступится

На грядущем суде.

Один заштопал, другой прижег,

А третий сказал: «Нормально стучит!».

Видать, хотел забрать меня Бог,

Но ему помещали мои врачи.

Один Ринат, другой Алексей,

А третий – Амир, суровый степняк…

Молиться не хватит мне жизни всей

О тех, кто вернул в этот мир меня.

По кольцу, через черный тоннель

Я уеду, газету читая.

В чьем-то плейере будет, как шмель,

Биться ритм, до меня долетая.

Вновь дышать перегаром в лицо

У плеча станет ангел-хранитель,

Разомкнуть не пытаясь кольцо –

Дантов круг, всех скорбящих обитель.

Пес бездомный, забредший в вагон,

Мне уставится в грешную душу,

И безногий шагнет на перрон,

Как с галеры ступают на сушу.

Этот круг, этот вечный размер,

Этот скрежет подземного рондо

Хороводом теней и химер

Нас укачивать будет неровно.

Но по кругу, как в юности, вновь

Я уеду, простившись с тобою.

Даже если и это – любовь,

Что здесь делать с любовью земною.

Пока труба в коричневом футляре

Под нос бубнит доигранный мотив,

Я улетаю на воздушном шаре,

Колени белым платьем облепив.

Меня мутит, как на качелях в парке:

«Остановите! Больше не хочу!»,

Зануда и зубрила с первой парты,

Я медленно над городом лечу.

И растворяюсь в предосеннем солнце

Над розовыми кубиками дач.

Мне снизу машет странный и высокий,

Как это утро раннее, трубач.

А рядом, воя, носится кругами

Лохматый пес с нелепой кличкой Грусть.

Он думает, что я вернусь другая.

Или совсем. быть может, не вернусь.

Этот вечный первый снег,

Варежки на батареях…

Обещание апреля

В самом первом зимнем сне.

Мой огромный белый бант,

Седина в висках маэстро,

Гордость школьного оркестра –

Лопоухий музыкант.

Замерзающее «до» -

Нота, взятая неверно.

Умирая, самый первый

Снег сжигает мне ладонь.

Каждой осенью – другой,

Каждый раз – сраженье с фальшью.

В снегопаде вязнет мальчик

С ослепительной трубой.

Останется стихотвореньем

Нескладное наше жилье.

Там бабушка варит варенье,

А мама стирает белье.

Там дух мандаринов веселый

И елка, как сказочный бог,

И я, прибегая из школы,

Бросаю портфель за порог.

Там бродит мечта о собаке

И дремлют иные мечты…

Спускается муха во фраке

На нотной бумаги листы.

Пусть все, как в семейном альбоме,

Останется в этих строках.

И мебель, немодная, в доме,

И книга у мамы в руках.

И окна морозные – настежь,

И пахнущий пудингом дым…

Все это зазубрено насмерть

И будет отныне таким.

Лето, школьное крыльцо,

Ваше хмурое лицо.

Раз-два-три-четыре пять.

Будем в классики играть?

До седьмого класса скука-

Музыкалка и наука.

Здесь я прыгаю одна,

Вы – считайте у окна.

Класс восьмой. Оскал скелета

Из-за двери кабинета.

Я юннат у вас в кружке,

Вы – в помятом пиджаке.

Класс девятый. Вы у карты

Я сижу за школьной партой.

Получаю «трояки»

И скучаю у доски.

Класс десятый – вылетайте

И внимательно считайте.

Новый год и выпускной

Мне допрыгивать одной.

Ровно десять. Эй. учитель!

Вы устали, вы ворчите:

«Районо и гороно

Крепко спят давным-давно.

Уходите со двора,

Наша кончилась игра».

Докрасна в горниле города

Трубы с крышами покатыми

Закаляют наши горести

Неуемными закатами.

Там, где в гнездах бьются ласточки

И скрипят, качаясь, лестницы,

Город плавит наши слабости

На характеры железные.

Там, где крыши все азартнее,

Все звончей исходят ливнями,

Нас куют в плывущем зареве

Маросейка и Неглинная.

Пламя властвует над городом

В предзакатном ожидании.

Нас сжигает тихой гордостью

Верность улице Неждановой.

Верность помыслам обманчивым

И везению непрочном.

И отчаянному мальчику

Из недавнего отрочества.

Тихо шаркают по крыше

То ли листья, то ли мыши.

Кот, огромный, как бульдог,

Охраняет наш порог.

Тихо вторит фортепьяно

Детской песенке Татьяны,

Диким танцам на носках

И снежинкам в облаках.

Сквозняки по половицам

К нотным тянутся страницам

И баюкают кота

На футляре от альта.

…Снова снег – куда деваться?

Кот пропал. Мне скоро двадцать.

Да славится мойщик посуды,

Больной без ее белизны,

Маляр, потерявший рассудок

От свежебеленной стены,

Кондитер, седой и хохлатый,

Над облаком пыли мучной.

Берущий безбожную плату

За белые платья портной.

Уборщик, ругающий лето

За усланный тополем сад,

И злая причуда поэта

Бумагу марать наугад.

«Как же ты изменилась,

Словно с неба свалилась!».

Я прекрасна, как Фея Драже.

Я с лицом беспечальным

И с кольцом обручальным,

В платье, розовом, как бланманже.

«Где ты был эти годы?».

Как качаются своды?

Как оркестр военный гремит!

В зале консерваторском

С палочкой дирижерской

Моя детская тайна стоит.

Разноцветное утро.

Разве кто-нибудь умер?

Так печален оркестр духовой.

Тонких веток качанье,

Это наше прощанье

Тихим маршем плывет над Москвой.

В этом театральном магазине

Я скрываюсь от дождей и бед.

Трогаю пуанты на витрине.

Даже если в доме денег нет.

Покупаю тени цвета сливы,

Крашу губы, в зеркальце смотря.

Буду разноцветной и счастливой

Среди пестрых листьев сентября.

От ветров осенних не замерзну

Под плащом для гномов и принцесс.

В городе, как в солнечной гримерной,

Пахнет ожиданием чудес.

Я иду по синим лужам

Не с подругой и не с мужем.

Угадайте, рядом кто?

Клоун в стареньком пальто!

Настоящий клоун Вова,

Старшекурсник циркового.

Он пока не знаменит,

Но нисколько не грустит.

Тает снежная завеса,

Воздух мартовский лучист.

Я твержу: «Я поэтесса!»,

Он мечтает: «Я – артист!».

Бабушка, нахохленная птица,

На кровати в сумерках сидит.

То, что нынче бабушке приснится,

Завтра утром сбыться норовит.

Древняя, ослепшая, глухая,

Смотрит сны, как видео-кино,

Молодым назавтра предрекая

То, что было с ней давным-давно.

Нас Господь сотворил из стекла,

Души вдул сквозь прозрачные лица.

Помолчал. Наказал не разбиться

От любви, от ударов, от зла.

Мудр Творец, потому не хандрит,

Если чья-то душа догорает.

А когда человек умирает,

Из осколков – другого творит.

Я различаю свет во мраке

И понимаю: мрак – ничто,

Когда выходит в рыжем фраке

Любимец цирка шапито.

Когда артистка цирковая

Опасный выполняет трюк,

Я вместе с ней, едва живая,

Лечу, зубами сжав мундштук.

Что б в этом бешеном круженье

Перемолоть, перекружить

Все то, что только отраженье

Глагола пламенного: «жить!».

Мы целую зиму мечтали о лете,

Чтоб белый наш дом, как валун придорожный,

Увили горошка душистые плети

И вырос – у лифта почти! – подорожник!

Чтоб пели стрекозы на автостоянке

И крались коты за кустом барбариса,

И бабушка гордо сажала в жестянке

По горстке семян – ноготков и редиса.

А после, устав от тягучего зноя,

Мы слышали, как завывают метели.

И вновь получилось все так, как хотели.

И снова нам видится что-то иное…

Октябрь, хрипя, поднялся на дыбы

Над переулком,

Осенью прожженным.

А в воздухе – такая напряженность,

Что ей сродни – призывны клик трубы.

Снег пошел без команды: «Мотор!»,

Без хлопушек и чьей-нибудь воли.

Десять дублей. Он вышел из роли

И покорно улегся на двор.

В снегопад у окна постоять,

Два цветка бутафорских сжимая…

Осветители переживали:

Надо осень по фильму снимать.

Ты явишься прямо с мороза

С портфелем в озябшей руке,

Как самая дивная проза

На самой нескучной строке.

Я прыгну, как кошка, с дивана,

Смеясь от таких пустяков,

Что вновь – продолженье романа,

И больше не будет стихов!

Какую яркую приманку

Судьба подкинула опять,

Чтоб подразнить, как обезьянку,

И за решетку приз убрать.

А мне – стоять с рукой пустою,

Того не в силах укусить,

Кто с идиотской простотою

Игрушку дергает за нить.

Твердила мама: «Жизнь жестока!».

Я тайно думала: «Вранье!»

И убегала, как с урока,

От смысла здравого ее.

Какие глупости! Жестоким

Никто не может быть со мной!

Я молода, я нравлюсь стольким,

Я замуж выйду той весной…

Лет десять бешено промчалось –

Зима, весна, и вновь зима…

Но если что-то и осталось

Смешным – то это я сама.

Сковородки, кастрюли, тряпки –

Как ведьмовские причиндалы.

Космы сизые нашей бабки –

Словно дым над косынкой алой.

Приговаривает, ворожит,

Проклиная нашу беспечность,

И скучает, что день не прожит –

Будет вечер, длинный, как вечность.

Ведь пока эти руки в тесте

И глаза от дыма слезятся,

Будет время стоять на месте,

Будем мы детьми оставаться.

Я с веером печально танцевала,

Как бабочка с оторванным крылом.

Мои друзья привычно и устало,

Острили, оставаясь за столом,

Передавали вежливо солонки

И пели, в такт стаканами звеня…

Мое крыло из крашеной соломки

Мотало вдоль по комнате меня.

Я билась о зашторенные окна,

Над вазами срывая лепестки,

И танец, исковерканный, как окрик,

Свой странный ритм выстукивал в виски.

Ты до конца его длинноты выждал

И лишь тогда себе позволил встать,

Когда решил, что я сумею выжить,

Хоть неизвестно, буду ли летать.

Я исчезаю без следа:

Июль и голубое платье.

Тебе останется проклятье

Запомнить это навсегда.

И видеть сотни раз во сне,

Как я бегу среди прохожих,

Как, обнимая непохожих.

Ты хочешь вырваться ко мне.

Каменный дом. Городская больница.

Голубоватые женские лица.

Солнце слепит сквозь двойное стекло,

Значит, мы живы: на свете светло.

Слышно уже, как за медные кольца

Дергает март за окном колокольца,

Видно, как этот негромкий трезвон

Голову кружит семейству ворон.

За медсестрой, очень юной и строгой,

Запах микстуры вплывает с порога,

Но посильнее, чем йод и эфир,

Пахнет за окнами мартовский мир.

Но голубей, чем халат медсестрицы,

Синее небо над нашей больницей.

Небесполезно ее ремесло!

Раньше нам так никогда не везло.

Из глухой темноты предрассветного часа,

Если память не спит в городской тишине,

Я, гордыню смиряя, прошу: пусть не часто,

Лишь однажды в году возвращайтесь ко мне.

В суматоху толпы и в озябшую осень,

Мимоходом, внезапно, на десять минут…

Мы побродим. Друг друга о чем-то расспросим,

Повторив невзначай прошлогодний маршрут.

Непохожи, как очень далекие звуки

В самой верхней октаве и в гулких басах,

Мы возьмем свой аккорд в старой пьесе разлуки

И забудем его невзначай в полчаса.

Снова зимней порою нас осыпало снегом,

И опять на пороге гость из дальних краев,

И попробуй реши, что здесь быть, а что небыль,

Если явью и снами жизнь полна до краев.

Если вновь повторились все дороги и даты,

Если музыка та же в переулке звучит,

Если зимний январь, словно ангел крылатый,

Нас из сумерек зимних в лето ясное мчит.

Ты не Фауст, я – не Маргарита,

И не виноваты небеса

В том, что наши судьбы перевиты,

Словно в партитуре голоса.

Что не в садик оперный, а в город

Выхожу для встречи под луной,

И вращает ночь тяжелый ворот,

Закрывая занавес за мной.

Что на шум толпы, а не на пенье,

Вырастаешь ты из-под земли,

Что сама: «Остановись, мгновенье!»

Заклинаю в гари и в пыли.

Что в водовороте бесконечной

Суеты

Тебе дано кружить,

Что за тайну молодости вечной

Душу не успеешь заложить.

Как жить концертмейстерше лет тридцати,

Усталой, в костюме дурного фасона,

Играющей «Свадебный марш» Мендельсона

По выходным с девяти до шести?

Где силы скрипачке прокуренной брать

На эти торжественно-светлые звуки,

Когда по субботам, бледнея от скуки,

Приходится ей Мендельсона играть?

Что делать ударнику, альту, трубе –

Всему их оркестрику в Загсе районном

С кормильцем, с насмешником злым – Мендельсоном,

Со всем, что намешено в каждой судьбе?

Но вновь, лишь откроются створки дверей,

Пять ангелов, пять музыкантов прекрасных

С дежурной улыбкой на лицах бесстрастных

Мечтают весь мир поженить поскорей.

Моцарт, дружище, мой гений весёлый,

В душу ворвись ослепительным звуком,

Что б одиночества камень тяжёлый

Прочь, хоть на миг, откатился со стуком.

Чтоб, как горошины, легкие ноты

Прыгали весело и серебристо…

Моцарт, тебе здесь достанет работы,

Камень такой не сдвигается быстро.

Он прикипал бесконечной тоскою

И обрастал незаслуженной болью.

Если и сдвинется – только такою

Музыкой светлой и, может, любовью.

До декабря – всего один пролёт.

Не уходи. Не торопи метели.

Мы встретиться с тобою не успели

На лестнице, ведущей в новый год.

Неужто нами выдумано зря

Про заговор двух одиноких взглядов?

Не торопи январских снегопадов.

Всего один пролёт до декабря.

Если б не тянули книзу

Годы вереницей,

У тебя бы по карнизу

Прыгала я птицей.

Рано утром, в час рассветный

Тихо прилетала

И с тобою незаметно

Время коротала.

Хоть не певчая я птаха,

Но молчать не в силах,

Стрекотала бы без страха,

Сидя на перилах.

Клювом трогала бы ноты,

Щебетала звонко,

Позабыл бы ты заботы

И свою сторонку.

Жаль, что пёрышки намокли

Под дождём сердитым.

Да и ты едва бы смог бы

Жить с окном раскрытым.

Вновь начинается вечный роман между солнцем и вьюгой,

Между конём вороным и уздечкой опасно-упругой,

Между весёлой и щедрой, как раннее утро, землёю

И бесконечной дорогой с залитой водой колеёю.

Вновь начинается бой равноправный между светом и тенью,

Меж легковесностью южной и вечной славянскою ленью,

Между томлением жарким и спрятанной северной дрожью,

Между моей прямотой и твоею изысканной ложью.

Между теплом запоздалым и первой водой ледяною…

Что-то опять начинается между тобою и мною.

Над городом в башне бетонной,

В предместье столицы былом,

Ведут разговор монотонный

Друзья за накрытым столом.

Три женщины. Эта сердечна.

Другая – бесспорна умна.

А третья – толста и беспечна.

Кто счастлив из них? Ни одна.

Зато, как орлы, величавы

Их спутники рядом сидят.

О жизни, о судьбах державы

Они с упоеньем твердят.

Влечёт к философским вопросам

Беседа на уровне птиц.

Их мысли, сродни альбатросам,

Взмывают и падают ниц…

Лишь в верхних слоях атмосферы,

Где воздух не слишком упруг,

Печали Крылатской Венеры

Сливаются с грустью подруг.

День промыт, как двойное стекло

Перед северной долгой зимою,

И в саду целый вечер светло

От цветов с ярко-красной каймою.

Но не век георгинам цвести

Негасимо на станции дальней.

Даже в райском саду не уйти

От мелодии жизни печальной.

И начало ее, и конец –

Среди гула, асфальта и смога…