Читаем Старая лодка онлайн бесплатно

Начал писать я недавно, хотя научили писать меня давно. Ещё раньше научили читать. Спасибо моим родителям, которые во времена отсутствия интернета выписали мне, МОЮ газету. Газету для меня! Это была «Пионерская правда». Журналы, «Весёлые картинки» и «Мурзилку», выписывали раньше, но тут – газета. Я сразу стал взрослее. Детские журналы с минимумом текста и обилием картинок, это как-то совсем по-детски. Начал читать газету, ещё не зная некоторых букв. Просто первая газета пришла чуть раньше, чем нас научили всему алфавиту. Некоторые буквы мне казались не допечатанными или напечатанными неправильно. Сначала подсказывали родители, потом доучили.

То, что все подписки были за деньги, я в том возрасте не думал. Как-то не очень правильно меня (а может быть всех нас учили/воспитывали). Я знал, что буду работать, потому что все работают. Про разницу зарплат не задумывался совсем. Про престижность профессий – тоже. Собеседований и конкурсов, вероятно, в Советском Союзе не было, кроме проходного бала в послешкольное учебное заведение. Да и такого понятия как «Х человек на одно место» я не знал. Не буду утверждать, что это понятие отсутствовало, но я знал про «проходной бал» и всё. Словом, совсем дикий был. Далёкий от современной цивилизации. Я может быть даже экземпляр предыдущей ступени эволюции. Или предпредыдущей.

Большинство из нас говорили, что мечтают стать космонавтами. Хотя, что я пишу? Правильнее – некоторые. Особенно, если спрашивают взрослые. Особенно – если чужие и важные. Но это так – баловство было. Стать моряком гораздо понятнее. Вот оно море, вот они рыбаки, моряки, а вот это, наверное, капитан. Как стать, тем, кем ты хочешь стать, интересовало меньше.

А мне моряком стать не очень хотелось. Я плавать не умел. Не умею и сейчас. Всё как-то руки/ноги не доходят. А как папа – шофёром, хотелось. Когда в очередной раз поехали в отпуск на материк (про «материк» расскажу сразу за вот этим), родители купили билет на паром. Около двенадцати часов морской романтики. Во втором классе. Второй класс– это душная, стальная коробка под палубой, с одним иллюминатором на всех (некоторые коробки без иллюминатора) и с креслами для сидения рядами. Всего человек на двадцать каждая коробочка. Её официально называют каютой. Но это такое официальное название, которое немного отличается от реального состояния.

На палубу нужно было подниматься по высокому и крутому трапу. А на палубе холодно. Ну не совсем холодно, но зябко. И романтика дальних морских путешествий скрылась за горизонтом вместе с очертаниями Сахалина. И всё – «и только море, только море за кормой…». И по бокам море, и впереди море. Качки сильной не было, но попадание в дверь стоило небольших усилий. Не получилось ни романтики, ни любви к морю. Не воспылал я этой любовью и потом, почти до пятидесяти лет, «любил море с берега». Очень любил, но с берега.

А ещё, много потом, мне захотелось стать танкистом как старший брат и я поехал «сдаваться» в военкомат. Чтобы научили профессионально защищать Родину. Любить Родину меня (как, впрочем, многих того поколения) уже научили и отучивать от любви, в то время, не собирались. Военкомат завернул меня из-за близорукости. Типа негоже очкарикам служить. Совсем нигде, здоровые в очередь стоят и дефицита не предвидится. Так и погасла для меня одна из первых путеводных звёзд. Погасла так, что во все последующие мои попытки придумать своё, нужное для общества, предназначение, я учитывал свою «неполноценность». Не стал учитывать уже ближе к тридцати годам. Причём ближе к тридцати, когда мне было уже тридцать, но ещё далеко не сорок. Получается, что к тридцати ближе.

А на «материк» ездят все дальневосточники, даже те, которые живут на материке. Дальний Восток – не весь материк, но бОльшая, по площади, часть – не острова. Это часть территории нашей страны, которая не всегда окружена водой, но от материка находится так далеко, что некоторые не дальневосточные острова находятся к материку ближе. А материк начинается где-то на западе (от Сахалина), там, где местные перестают упоминать это понятие. Например, Красноярск уже материк, потому что местные на материк не ездят и даже не знают, что это такое. Хабаровчане знают и если собираются ехать/лететь на запад, то это «на материк».

А с Крайнего Севера люди ездят (летают) на Землю. Когда-то говорили, что на Большую Землю, а потом сократили – просто на «Землю». Для тех, кто едет с Севера, Земля начинается за Тюменью. Для тех, кто едет с Запада на Восток или обратно, Тюмень – это земля, но они такого понятия не знают.

Чтобы само собой говорилось «на Землю», нужно забраться подальше на Север, немного там побыть, до тоски о цивилизации. И не уезжать до тех пор, пока северный быт и природа не станет привычным. И как только это случится (обязательно случится, если пробыть год, но может хватить и одного сезона. Лучше зима или лето), то двигать на жд вокзал. Самолётом оно, конечно, быстрее. Но с Севера самолёты обычно летают на Землю. А на вокзале и в поезде можно будет услышать и даже самому, при случае сказать – «на Землю…».

У тех, кто северяне, это звучит просто и как-то обыденно, а у тех, кто только-только «понюхал» Север, это обычно звучит очень мужественно. Как у настоящих покорителей, переживших что-то невообразимое и выживших не по воле случая, а лишь благодаря своим исключительным качествам. Они не задумываются, что там, где они выживали, другие просто живут и настолько привыкли к этому «невообразимому», что его даже не замечают. Более того, Север тянет обратно, тех, кто к нему привык, но почему-то вдруг его покинул. Я с трудом это пережил. А некоторые мои знакомые не выдержали и вернулись.

Большинство из моих одноклассников, по окончанию школы, даже поступили в «мореходку» (в «бурсу»). Доучились и стали моряками только двое. Остальные поняли, что это не их. А я поступил в ХПИ (Хабаровский Политехнический Институт) который студенты между собой называли школой. «Институт» звучал как-то напыщенно. И светило мне стать «завгаром», и отрабатывать лет пять в соответствие с распределением. И всё было, в принципе, достижимо, но, когда осталось учиться четыре года из пяти, я ушёл в армию.

Сам ушёл, добровольцем. Сам пришёл в военкомат, сам попросился, сам настоял, чтобы не потом, а сейчас и пофигу то, что в институте была военная кафедра. И я мог бы стать офицером автомобильных или даже танковых войск. Но роковое стечение обстоятельств (в данном случае «рок» это не что-то ужасное, а просто «судьба») закинуло меня в Отдельный Приполярный (кажется даже Особый или Специальный) радиотехнический полк противовоздушной обороны Краснознамённого Дальне Восточного округа.

Закидывало из осеннего, сырого и промозглого Хабаровска. И закинуло в очень зимний, с двухметровыми, уже слежалыми сугробами, Охотск 2. Несмотря на то, что в Хабаровске было очень зябко, здесь, слегка (на самом деле очень) удивившись такому природному разнообразию нашей необъятной Родины, я даже забыл, как трястись от холода. И вот в таком культурном шоке я, вместе с будущими однополчанами, был обобран дембелями (А зачем вам гражданка? Действительно, зачем?), пострижен наголо, помыт, переодет в абсолютно новую форму и отправлен в «карантин».

Дальше произошла интеграция в Советскую Армию. Интеграция в армию с гражданки проходила очень тяжело и иногда больно. Ну ничего, выжили все. То, что «Голубь», который стремился в Афган, все-таки туда попал и, по слухам, погиб, когда мы ещё служили, можно не учитывать. В самой части всё было гораздо спокойнее. А того одногодку, который сошёл с ума прямо на смене, комиссовали, подлечили (не знаю в какой последовательности) тоже можно не учитывать в списке потерь, потому что он же не погиб. И живёт себе где-то спокойненько и, вероятно, радуется жизни. И отдавая свой гражданский долг Родине, отдал его меньше чем за полгода.

Все остальные отдавали долг долго (два года) и мучительно (некоторые до года, кто-то полтора, единицы – все два года). Я отдавал тяжело и мучительно около года. Это когда ты молодой и поэтому максимум тяжёлой, физической работы должен делать именно ты. Это не издевательство, это то, что в Присяге звучит как «…мужественно и с достоинством переносить все тяготы и лишения…». Мужественно получалось всегда, очень надеюсь, что с достоинством тоже. Насколько мужественно определяет сам переносящий, а вот насколько с достоинством – это внешняя оценка. А ещё те, кто молодые постоянно ответственные за то, что сделали, не сделали или было сделано без них.

Потом старослужащие и офицеры обратили внимание на то, что я слегка выделяюсь из общей массы. Даже из тех, которые выделялись. И стали бессовестно и беспощадно эксплуатировать. Несмотря на то, что свои прошлые карьерные успехи (командир октябрятской звёздочки, командир пионерского отряда, комсорг сначала класса, а потом и школы) я не то что не афишировал, а вообще не упоминал. Они (старослужащие и командиры) как-то сделали вывод, что из меня можно извлечь пользы больше, чем из просто радиотелеграфиста (в простонародье – «радист»). Тем более было удобно то, что я не стремился делать карьеру. Т.е. вероятность того, что я попрошу повышения по службе, устрою карьерные гонки с себе подобными или займусь «паркетными» войнами была минимальной. Делает и всё.

Стали не постоянно, но достаточно часто, назначать дежурным по роте с наличием в составе моего наряда сержантов, которые были дневальными, давать приоритетные и, иногда, важные задания. Когда я прослужил полтора года, беспредел со стороны командного состава достиг своего апогея. Меня, который был рядовым, назначили старшим смены. Смена – это то количество рядовых, ефрейторов и сержантов, которые в определённый промежуток времени охраняли дальневосточные рубежи нашей Родины. Количество разглашать уже можно, но не буду, хотя подписка о неразглашении закончилась четверть века назад и полк недавно прекратил своё существование тоже, но всё равно, не буду. Участок небольшой, около трети побережья Советского Дальнего Востока, но ответственный.

И вот здесь, столкнувшись с разнообразием, вверенного мне, личного состава, я понял, что классического русского языка, даже подкреплённого народным, не хватает, чтобы объяснить, что я хочу от этой банды получить и чего делать не надо, даже когда очень хочется. Тем более, когда наглый и немного (иногда очень) ограниченный в своих умственных способностях боец (в простонародье «дебил», но не как медицинское заключение, а как внешняя, субъективная оценка умственных способностей и величина измеряющая уровень интеллекта), пытается отказаться от выполнения приказа или бесстрашно пытается поставить под сомнение мою легитимность, указывая на карьерную пропасть между его званием сержанта и моими, абсолютно чистыми и чёрными погонами.

Как когда-то сказал Ницше: «То, что не убивает нас, то делает сильнее». Меня это не убило и это нормально. Я тоже никого не убил и это мне просто повезло, потому что иногда хотелось очень. Очень редко, обычно под утро, в ночную смену, но очень-очень.

Рукоприкладством не занимался. Но, как выяснилось впоследствии, морально психологическая корректировка мировоззрения, изменение принципов отношения к окружающим и осознание своего реального нахождения на какой-либо ступени пищевой цепочки, считается менее гуманным способом, чем физическое воздействие на бренную плоть. Но про это знают только те, кто это делает и те, кто попал под вот такую корректировку. Причём, уже после того, как все расставлено по своим местам. И тот, кого откорректировали уже чётко знает про то, кто он, где, ну и про прочие, необходимые для выживания, в этом суровом мире, подробности. И это знание останется с ним, на всю жизнь. Его (знание) можно попытаться не вспоминать, но забыть совсем невозможно.

А карьера всё-таки получилась. Дважды я был назначен помощником дежурного по части (полку). И уже ближе к дембелю мне пожаловали звание ефрейтора. Но не как признание моих заслуг перед Отечеством, а, чтобы сделать равным с другими ефрейторами, которых я обзывал «собаками». Совсем не обидно обзывал. Все они откликались.

Но командиру полка это, почему-то не понравилось. Он случайно оказался вблизи канала обмена устной информацией. Вспылил. Приказал, чтобы немедленно, перед строем, сегодня же, при всех (всенародно) повысили меня в звании до ефрейтора. Приказ зачитали на общеполковом построении. Было смешно. Все знали за что.

План созрел ещё до этого построения. Я тут же, после построения, не дожидаясь сей позорной записи в военный билет, наскоро присобачил лычки, а когда демобилизовался то не стал упоминать об этой моей заслуге и ушёл из армии с чистыми погонами (рядовой) и такой же чистой совестью. Некоторые офицеры заметили это, но ничего поделать уже не смогли. В военном билете уже красовалась запись, что я закончил службу рядовым. А ещё, как только на меня свалилась эта благодать, я тут же провёл чёткую границу между «собаками» и «отличными солдатами». Таких вот отличных солдат оказалось в полку немного – я один. Остальные иногда пытались яростно доказать, что они тоже отличные солдаты, а не выслуживались. Даже иногда срывались на крик, но что с них взять? Собака он и есть собака.

Но отвлёкся. Необходимость объяснять, породила стремление овладеть иными способами передачи информации, отличными сначала от всех русских языков (классический, народный, матерный, «феня», профессиональный сленг и т.д.), а потом и человеческих. Очень эффективной, кстати, может быть комбинация, на первый взгляд несовместимых, языков. Изысканно придворный, скомбинированный с высоконаучным сленгом, слегка разбавленный иностранным (пофигу каким языком) и надёжно связанный матом, обладает эффектом, который в разы ваше чем при использовании любого из языков по отдельности. Меньшее, чем описанное количество, тоже эффективней, чем один язык, но незначительно. А ещё матом можно не только материться (это порицается обществом), но и разговаривать. Звучит совсем по-другому, тоже порицается обществом. Но даже общество, которое это (мат) порицает, не может скрыть восхищения от доходчивости, витиеватости оборотов, природной естественной красоты и гармонии, и мощи информации, изысканно и практически без потерь и искажения, передаваемой с помощью мата. Сразу предупреждаю, сиё искусство доступно не каждому.