Читаем Сталевар онлайн бесплатно

После седьмого класса Николаю нужно было работать. Выбора тут не возникало. Двенадцать лет мать тянула троих детей одна. С тех пор, как в самые первые дни войны ушел на фронт отец и погиб под Мурманском в декабре сорок первого.

Ни живого отца, ни того, как уходил он на фронт, Коля не помнит — мал еще был. И не помнит, как билась мать над серой похоронкой. Знает, что билась, видел позже, к концу войны, как это было у других. А вот как у себя — не запомнилось. Отец навсегда остался для него увеличенным с маленькой фотографии портретом на стене. Много таких увеличенных портретов тех, кто ушел да не вернулся, висело по Тугулыму. По всей Руси и сегодня еще висят они, и завтра будут висеть…

Выбрал себе Коля самое романтичное из того, что удалось выбрать в Тугулыме. Пошел в линейную железнодорожную связь. Тянул новые провода да ремонтировал старые между Тюменью и станцией Поклевская. Жил в вагончике, который перевозили из одного станционного тупичка в другой.

Поначалу это было даже интересно — вроде как на затянувшейся экскурсии. Но — недолго.

Природа щедро отпустила Николаю Арзамасцеву и рост, и силу, и ширину плеч. Однако на линейной связи все это было не очень-то и нужно. Маленькие да юркие ничуть не хуже справлялись. Порой еще и получше. Сила слишком часто оставалась нерастраченной. Рост иногда даже мешал.

И вот тут приехал на каникулы в Тугулым Мишка Шатров, с которым Николай учился в школе, и рассказал о пышущих нестерпимым пламенем, ревущих и прожорливых мартенах. Этот год Мишка провел в Северском, в школе ФЗО, в группе сталеваров. И у мартеновских печей стоял не только зрителем, но и помогал подручным заваливать металлолом, брать пробы, выпускать плавку и даже самолично бросал слитки алюминия в громадный ковш с бурлящей сталью.

А Николай до этого знал о мартенах, что они плавят то ли чугун, то ли сталь, то ли железо, и были для него эти мартены понятием довольно-таки абстрактным.

После Мишкиных рассказов Николай задумался. Попытался представить себя возле этих громадных огненных печей.

— А примут меня? — спросил он.

— С твоим-то ростом? — Мишка усмехнулся. — Кого другого отодвинут — тебя возьмут. Сталевару рост знаешь как важен!.. Чуть не вдвое легче работать.

Не соврал Мишка — приняли сразу.

Когда на третий день занятий один из парней опоздал на урок, Борис Константинович Левченко, мастер группы, сказал:

— Сталевар должен быть четко организованным. Иначе он никогда не станет сталеваром. Знаете, есть такая поговорка: точность — вежливость королей? Я бы к ней добавил: и главный пропуск в сталевары!

Произнес это Левченко тихо — он все тихо говорил, — и глядел при этом на переминавшегося у дверей с ноги на ногу парня. А Николай, сидевший позади всех, вдруг почувствовал, что неудержимо краснеет. Запылали и уши, и щеки. Вспомнились Мишкины слова о сталеварском росте, вспомнилась легкость, с которой приняли в училище, и возникшая после этого уверенность: «У меня-то есть все, что надо сталевару!»

Оказывается, не рост главное, а точность!

Десятки раз после этого, от различных людей, слышал Николай ту же самую формулу: «Сталевар должен быть…» И выяснилось, что он должен быть находчивым, решительным, памятливым, напористым, пытливым, до педантичности дисциплинированным. Шаг за шагом, случай за случаем жизнь подтверждала справедливость этих требовании. И безжалостно отодвигала в сторону тех, кто этим требованиям не удовлетворял.

Так вот на глазах у Николая отодвинула она в сторону Петра Еськина, который заменил у мартена ушедшего в армию сталевара Валентина Попова. Не слушалась печь Петра Еськина, потому что не хватало ему точности, решительности да и дисциплины. А если человек сам собой не научился управлять, то уж мартеном управлять он никак не научится… Именно Петра Еськина и сменил Николай, когда цеховое начальство поняло, что надо спасать печку от ненадежных рук.

Впрочем, произошло это уже тогда, когда к Николаю Арзамасцеву не только пригляделись, но и основательно подучили его.

Поначалу Николай даже обижался на Левченко, который заваливал его все новыми и новыми поручениями, отнимавшими уйму времени. У других парней оставалось время пошататься по городу. Николаю почти всегда было некогда.

Лишь много позже, когда на сталеварской практике группу разбили на бригады и в своей бригаде Николай был назначен старшим, он вдруг обнаружил, что к нему Левченко наведывается реже, чем ко всем остальным.

Вначале опять же полыхнула чуть не детская обида, а потом по-взрослому понял: «Да ведь он мне просто доверяет!..»

Этому доверию — уже двадцать лет! Борис Константинович Левченко уезжал в Египет, готовил там кадры для Хелуанского металлургического комбината, вернулся в Северский и давно уже работает контрольным мастером в том самом мартеновском цехе, где сегодня плавит сталь кавалер ордена Ленина сталевар Николаи Григорьевич Арзамасцев. И как раз та смена, где работает Левченко, принимает и печи и плавки смены Арзамасцева. Принимает на ходу, как и водится во всех мартеновских цехах. Сплошь и рядом Борису Константиновичу приходится проверять именно ту сталь, которую варил Арзамасцев.

— Это всегда хорошая сталь! — говорит Левченко. — Арзамасцев передает плавки без отклонений от технологии. И наш сталевар Иван Яковлевич Кравчук, принимая у Арзамасцева печь, вполне спокоен. Между ними — полное доверие! Я это называю порядочной передачей плавки. Николай никого и ни в чем не подводит. А доверие только на этом и может быть основано!

Вести плавки учили Николая три сталевара — в разное время и по-разному… И то, чему они его научили, слИ’ лось у него в один стиль. Уже его собственный стиль!

Его первым учителем в цехе был немолодой сталевар Сергей Незаметдинов. Он не мог научить теории — теорию сталеварения Николай с самого начала знал лучше. Незаметдинов был практиком — спокойным, основательным и очень требовательным.

В те годы, когда Николай работал у Незаметдинова вторым подручным, Северскому заводу остро не хватало электроэнергии, и порой без нее оставалась экспресс-лаборатория мартеновского цеха. А это значило, что подручному надо бежать с кубиком стали в центральную лабораторию, долго ждать там анализа, бежать через ползавода обратно… Почти полчаса уходило на такой анализ. Вместо трех-пяти минут в экспресс-лаборатории. А ведь печь горит, сталь варится, и через полчаса она уже не совсем такая, какой была, когда брали этот кубик для анализа.

Сергей Незаметдинов настолько тонко чувствовал и понимал свою печь, что мог выпустить плавку без такого запоздалого химанализа, и сталь у него выходила в полном соответствии с заданием. Как говорят сталевары — точно попадал в допуски.

Николай все пытался понять, как это происходит, каким шестым чувством определяет бригадир точный состав кипящей стали. Даже впрямую спрашивал.

А Незаметдинов толком не мог объяснить. Он порой и сам этого не понимал.

— Ты смотри, — говорил он. — Запоминай. Все запоминай! Даже цвет пламени. Он ведь меняется… Ты работай — а это придет само. Ко мне само пришло.

Как все молодые, Николай был нетерпелив. Он не хотел ждать, пока «придет само». Он искал ответы в книгах и журналах. Закончив школу ФЗО, пошел в школу рабочей молодежи, затем — на курсы повышения квалификации. К нему ЭТО пришло намного раньше, чем к самоучке Незаметдинову.

Но ведь и время не стоит на месте. Экспресс-лаборатория северских мартенов давным-давно не останавливается из-за нехватки электроэнергии…

Вторым учителем Николая в цехе был Валентин Попов, окончивший северскую школу ФЗО всего на год раньше Арзамасцева. Правда, окончил ее Валентин блестяще — первый и единственный получил при выпуске сразу 10-й рабочий разряд (это при 12-разрядной сетке!). А Николая Арзамасцева, как и многих других хороших учеников, выпустили с 9-м разрядом.

В феврале 1957 года Валентин Попов создал первую на Северском заводе комсомольско-молодежную бригаду и пригласил в нее Николая первым подручным.

Печка молодым сталеварам досталась тяжелая — третий мартен: капризный, неустойчивый, буйный. Он шел горячо, грел металл быстро, но при доводке стали до точного состава происходило бурное, стремительное вскипание, расплавленный шлак поднимался очень высоко, пробивал насыпанные подручными ложные пороги из доломита, отбрасывал заслонки и огненными ручьями хлестал на рабочую площадку через все три окна мартена.

Происходило это почти при каждой плавке.

Сталевары, как могли, готовились к буйству шлака, подставляли под ложные пороги железные короба, но шлак быстро заполнял их и выплескивался через края.

Молодые сталевары охлаждали огненную массу водой, скалывали и убирали вручную. Это изматывало, отнимало все силы, а потом еще предстояло выпускать плавку.

Когда возвращался Николай домой — валился пластом, проваливался в черный, бездонный сон и еле-еле успевал прийти в себя до следующей смены. Даже в кино ходил с молодой женой Лидой только по выходным. В другие дни и желания не возникало.

— Неужели всегда у тебя будет такая работа? — с ужасом спрашивала Лида.

Она была студенткой, готовилась стать учительницей, знала, что можно отдавать работе целые дни, без остатка, но такого чисто физического изнеможения еще не представляла.

— Ничего, привыкну, — отвечал Николай. — Другие-то привыкают. А я ведь посильней других.

Всегда, когда бывало трудно, он уговаривал себя тем, что «посильней других». И, значит, должен, обязан выдержать то, что выдерживают и другие.

— А может, и придумают что-то с этой печкой, — добавлял он. — Может, и сами что-нибудь сообразим.

Постепенно он на самом деле начал привыкать. А вот с мартеном ничего не придумывалось.

— Занозистая нам попалась печка! — говорил Валентин Попов. — И не Знаешь, что с ней делать… Учиться надо, чтоб понять!

Коренастый, пружинистый, стремительный — казалось, уж такой-то должен переломить характер любой печи, подмять ее под себя. Плавки он выдавал отличные — точные по составу и быстрые. Тут печь ему уступала. А расплавленный шлак на рабочую площадку все равно выплевывала.

Много позже, когда оба — и Валентин и Николай — набрались знаний, опыта, когда Валентин окончил техникум, поняли оба, что был в этой печке, наскоро построенной в трудные военные годы, какой-то конструктивный просчет и потому не усмирять ее надо было, а реконструировать. Но еще намного раньше поняли это инженеры, о которых речь впереди.

А пока Валентин Попов учил Николая не уступать мартену, не идти у него на поводу.

— Бесхарактерный сталевар, — часто говорил Попов, — это не сталевар!

Позже, после армии, Николай Арзамасцев начал работать с мастером Алексеем Михайловичем Русиным, Герой Труда, делегат XXII съезда партии, Русин к тому времени уже имел за плечами 16-летний сталеварский опыт.

От Алексея Михайловича и услышал Арзамасцев еще две точные формулы, которые помогли ему сформировать свой собственный стиль.

— Настоящий сталевар, — говорил Русин, — ведет печь горячо.

— Настоящий сталевар, — добавлял Русин, — садит плавку быстро, энергично.

Садить плавку — это заваливать в мартен шихту. Чисто сталеварское выражение.

…Однажды мне довелось увидеть, как Николай Григорьевич Арзамасцев принял печь у сменщика, который уже начал завалку шихты. Все произошло стремительно, за какие-то три-четыре минуты. Арзамасцев буквально взлетел по железной лесенке на балкончик, протянувшийся вдоль мартеновского свода, высоко над разливочным отделением, и исчез за печью.

Я обогнул печь, вышел с другой стороны на рабочую площадку и увидел, что уже не одна, а две завалочные машины суют мульды с металлоломом в раскаленное чрево мартена. От второй, дальней машины отходил Арзамасцев. Только что, вот буквально перед его появлением, завалку шихты вела одна машина. Ему понадобилось меньше времени, чтоб осмотреть печь, договориться о второй машине и подвести ее к своему мартену, чем мне — чтоб обойти вокруг печи и осмыслить, что он сделал.

И показалось мне, что это в самом чистом виде тот энергичный стиль, который формировался под влиянием Русина и Попова.

Оно, впрочем, и не удивительно. Валентин Васильевич Попов сейчас не только парторг мартеновского цеха, но и начальник той смены, в которой работает Арзамасцев. А Алексей Михайлович Русин — уже 14 лет мастер этой смены.

Сталеваром Николай Арзамасцев стал в марте 1958 года, а первое свое рационализаторское предложение внес он еще в конце 1957 года, когда был подручным.

В то время желоб, по которому выпускали из мартена в ковш жидкую сталь, был не съемный, как сейчас, а постоянный и очень длинный. Он нависал до середины ковша. После каждой плавки надо было вынимать из желоба полусгоревший огнеупор и футеровать — выкладывать — новым. А потом в спешном порядке просушивать эту футеровку по-старинному — дровами.

Дело было хлопотное, нудное, дрова приходилось искать по всему заводу. Все это входило в обязанности первого подручного. А у него и других обязанностей — невпроворот.

Однажды, бегая по заводу в поисках дров, весь в поту, Арзамасцев подумал: «А зачем вообще такой длинный желоб? Сталь ведь и сама по ковшу растечется…»

Он предложил укоротить желоб наполовину — меньше понадобится огнеупора, меньше работы футеровщикам, меньше дров для просушки…

— А ведь как просто! — сказал Олег Васильевич Танцырев, заместитель начальника цеха. — На удивление просто! Смотри-ка — женился, и сразу прорезалась творческая жилка!..

Арзамасцев улыбнулся: как раз незадолго до этого Танцырев давал ему трехдневный отпуск — на свадьбу.

Предложение приняли, желоба укоротили по всему цеху. Но главное было даже не в том, что легче стало работать, не в звании «рационализатор», которое прикладывали теперь к Арзамасцеву, а в том, что рухнуло у него представление о мартенах, как о чем-то неизменном, застывшем.

То есть знал он, конечно, еще с училища, что мартены с годами совершенствуются, улучшаются. Но все же свои мартены он поначалу воспринимал как неизменные. А тут вдруг понял, что они неизбежно будут меняться, вот прямо на его глазах и даже при его участии.

«Неужели и от «гребков» когда-нибудь избавимся?» — подумал он. «Гребки» — это было намного тяжелей, чем скалывать горячий шлак с рабочей площадки. На длинную тонкую жердь подручные насаживали половинку тяжелого круглого полена, и получался «гребок». Когда вытекала из мартена в ковш уже сваренная сталь, подручные поднимали заслонки, совали «гребки» в огненную печь и елозили поленьями по дну печи взад-вперед, выталкивая из нее задержавшийся расплавленный шлак.

«Гребки» быстро сгорали. В печь совали новые.

Это называлась «выкачивать шлак».