Читаем Сплошной криминал онлайн бесплатно
Сплошной криминал
«Переживая потом заново эту случайную встречу, этот короткий уличный разговор, я вдруг отчетливо осознал, что давнее и недолгое путешествие в крохотное, но очень разумно организованное «независимое государство»… было самым ярким и самым счастливым событием моей жизни».
Проза / Современная русская и зарубежная проза…Попал я в это крошечное «независимое государство» случайно и совершенно неожиданно. Было это очень давно. Проехал все границы без виз и паспортов, задержался в «государстве» на пятидневку без официального разрешения, хотя и с молчаливого согласия местного «президента». И уехал оттуда, не оставив никаких записей ни в каких документах. К тому же и выдавал там себя не за того, кем был на самом деле.
Впрочем, и само то «государство» было кругом незаконным. Не дай Бог, ежели о нем узнали бы те, кому не положено!
В общем, сплошной криминал! Не мои слова — «президента»…
Много лет, сдерживая обещание, не рассказывал я об этом путешествии никому, не упоминал его ни в анкетах, ни в автобиографиях. Хранил в памяти. И память та была светлой. Понравилось в том «независимом государстве». Пять дней был я там счастлив. Полностью! Но никак не мог остаться там навсегда. И даже повторить поездку было невозможно.
А теперь уже и «государства» того нет — стерло его время. И столько лет пролетело, что можно все и рассказать — откровенно, как священнику на исповеди. Ибо люди, которым давал я обещание молчать и которым лишнее слово в ту пору могло бы запросто изувечить жизнь, — были намного старше меня. И черед их давно пришел… Только узнал я об этом недавно. И тоже случайно. Как случайно узнал когда-то про «независимое государство», уже оказавшись в его пределах.
Попал я туда летом, когда стихал разгар июльского сенокоса. Но дорогу проложили мне ранняя весна да первая моя любовь, которая не ржавела и никогда не заржавеет. Теперь-то ясно: то была и единственная за всю мою жизнь любовь.
В далекую ту весну, неожиданно для всех, выскочил на первое место в области по животноводству колхоз имени Фрунзе. Такой прыти никто от него не ждал в нашем областном управлении сельского хозяйства. Расположенный в дальнем районе, на самой границе области, колхоз этот очень долго и очень прочно сидел в отстающих. А попал он в их нестройные ряды еще в те послевоенные годы, когда учился я в сельхозинституте и слыхом не слыхал про такой колхоз. Одна Верочка была у меня тогда на уме — первая красавица на нашем курсе. Чернокудрая, стройная, стремительная! Идет — все взгляды за нею… Восторженные — мужские, завидующие — женские…
Конечно, и я вслед глядел. Только Верочка долго мною откровенно пренебрегала. Слишком много было у нее поклонников! И шансы мои — так я грустно, но вроде реалистично полагал — были равны большому и постоянному нулю. Ничем я не вышел — ни ростом, ни красотой, ни остроумием, ни положением родителей. И по сей последней причине не имел достаточно полного кармана, чтобы достойно развлечь прелестную девушку. Физиономия — типично деревенская: скуластый, курносый, конопатый, узкоглазый. Хоть и в городе родился, и вырос на асфальтах. Гены! Отец когда-то в лаптях притопал на Магнитку из глухой русской деревни в Башкирии — Игровки. И мать — туда же. Только с другого конца Урала: из-под Висимо-Шайтанска, где родился в положенное ему время знаменитый Мамин-Сибиряк, сын тамошнего священника Мамина. Он же, кстати, и прадеда моего крестил, чем матушка моя всю жизнь гордилась.
Все-таки сильная штука гены. Вот и Венька мой точно таким же рос — вихрастый, веснушчатый, скуластенький, курносенький. В мальчишечьи годы пусти его в кучу деревенских пацанов — мгновенно потеряется. Свой среди своих!
Послевоенные пятилетки шли скудные. Родители мои кочевали по стройкам в поисках больших заработков, но везде зарабатывали не больше других и не лучше других меня одевали. Карманной монетой не баловали совсем. Говорили: хватит с тебя и того, что не работаешь, а только учишься. Тоже привилегия! Нам, мол, и того не перепало…
Знал я, что трое старшекурсников — начальничьи отпрыски — запросто водили Веру в кафе «Мороженое» на городском «Бродвее» и на гастрольные концерты заезжих знаменитостей. Мне было не тягаться с ними — я и сам на эти концерты не мог попасть, а в кафе глядел с улицы, сквозь витрину. Покрутился я возле Веры, повздыхал тайком — и в конце концов отвалил. Понял: такая роскошь не для меня.
И только на пятом курсе показалось, что ошибся.
В сентябре бросили нас на уборку в дальний совхоз. Обычно дипломников осенью не трогают, но тут положение с уборкой было хуже некуда. Весь август шли обложные дожди, все застопорилось, и яровые полегли почти полностью. Откуда-то из Ставрополья привезли на наши черноземные поля рисовые комбайны и бросили на полегшие хлеба. И нас — туда же. Институтское начальство еще пыталось как-то отстоять хотя бы дипломников, но сверху сказали:
— Защитят дипломы на месяц позже. Мировая революция не пострадает. На полях дипломники сейчас нужнее.
Работали мы в том совхозе до одурения, жили в сельском клубе, и развлечений интеллектуальных у нас не было. Потому что как раз в кинозале разместили наших девчонок, повыкидывав оттуда на сцену все кресла. Мы как приехали, посмотрели на это — так и сказали:
— Кина не будет!
Единственным развлечением были вечерние посиделки на бревнышках, уже в сумерках, недолгие песни под гитару да поцелуи по темным углам и переулкам. Сентябрь стоял сухой, теплый — самая пора бешеной уборки да вечерних посиделок!
Впрочем, поцелуями я уже не развлекался — «завязал». В мою жизнь тихо, незаметно, но прочно вошла к тому времени одноклассница моя Настя, и не хотелось чувствовать себя свиньей.
Вот тут-то, в совхозе, Верочка неожиданно обратила на меня внимание. Как-то вечером, когда уже в темноте пели мы под гитару на бревнышках возле клуба, Верочка села рядом, откровенно прижалась к моему плечу высокой, упругой грудью и шепнула на ухо:
— А ты, оказывается, надежный…
— Это как ты определила? — поинтересовался я.
— Потерпи! Кончат орать — объясню.
Ребята вокруг на самом деле орали. Такая уж песенка — «Чемоданчик». Ее поют громко:
Верочка налегла на мое плечо сильней. Я ощутил, как дрожь побежала по всему телу. Это было и сладко, и страшно. Ничего подобного прежде не испытывал. Даже с Настей… Все было с нею спокойно. Абсолютно все! Без дрожи…
С дальнего конца бревнышек донесся одинокий поначалу — девичий голосок:
Мы снова грянули хором:
Потом Вера попросила гитару, пошевелила пальцами, и что-то испанское потекло от струн — задумчивое, грустное, негромкое. Она меняла настройку, пробовала струны, и все время текло от них что-то испанское. Запела Вера неожиданно, тихо — я даже не сразу понял, что она уже поет. Полная тишина стояла кругом — и только негромкая ее песня с характерными испанскими «лос». Ни с чем не спутаешь…
Ребята молчали — словно пришлепнутые. Будто и не они орали только что почти безмотивный «Чемоданчик», и все небось думали, как я: четыре года вместе проучились, а что Вера поет по-испански — не знали…
Вера пела — и в песне той как бы вырастали высокие горы, текли с них быстрые, прозрачные реки, шумели над водами оливковые рощи, и сияло жаркое солнце страны, к которой все мы, с довоенного своего детства, были неравнодушны.
Вторая песня была веселее первой — задорная, почти плясовая. И локти Верины двигались почти как в танце. И плечи ее роскошные ходили!.. Словно она не только играла и пела, но видела и танцевала эту песню. Впервые я наблюдал такое — даже не знал, что так можно. Вернув гитару, Вера взяла меня за мизинец, и, словно теленок, я ушел за нею в осеннюю темноту сельской улицы.
— Где ты училась испанским песням? — спросил я.
— В школьной самодеятельности, — объяснила Вера. — Ты, наверное, удивлен, что я тебя увела?
— Да уж не ждал…
— Врешь ведь! Ждал! Только давно… Я видела.
— Пусть так…
— Понимаешь, я всегда искала надежного парня. А попадались какие-то ненадежные. Трепачи! Разве что яркие — как попугаи… Почему-то они первыми кидаются на таких девчат, как я. И создают вокруг мельтешенье. А надежные стоят в сторонке и наблюдают. Не вмешиваются. Словно ждут своего часа. Если даже такого надежного разглядишь — непременно подумаешь: «Ну, и жди в сторонке, дурак! Ничего не дождешься…» А тебя и разглядеть раньше не могла. Ты казался мне сереньким. Так тебя и называла — «серенький козлик». И разглядела только тут…
— Каким же образам?
Верина грудь не отлипала от моего плеча. И дрожь меня не оставляла. И сладость не исчезала. Только страх постепенно растворялся в ее откровенности. Необычной для меня, ошарашивающей откровенности!
— Каким? — переспросила Вера. — Простым. Человеческим. Работаешь ты ровно. Не выдыхаешься, как другие. Значит — сильный! На плохую жизнь не жалуешься. Значит — не избалованный. Девок по углам не щупаешь. Значит — разборчивый. С откровенностями своими ни к кому не лезешь. Значит — тактичный. Так уж мне ваши мужские откровенности обрыдли!.. — Она вздохнула. — И все одинаковые — вынь да положь!.. А ты молчишь. Хотя и тебе, наверное, есть что сказать. Давно заметила. Девчонки всегда это замечают. Даже когда виду не подают…
Она еще сильнее прижалась к моему плечу — просто вдавила его в свою грудь. Дрожь уже не бежала по мне — трясла, колотила! Чувствовал я, что быть мне свиньей. Но все еще пытался удержаться.
— Опоздала ты малость, — безжалостно сказал я. — Ну, еще хоть весной бы разглядела… Не поздно было бы…
— Другую завел?
— Сама завелась. Из нашего класса. С детства живем рядом.
Я уж не доложился, что Настя давно призналась: «С пятого класса тебя люблю!»
— Хм! Подумаешь!.. — Вера потерлась носом о мое плечо. — Грехи молодости! У кого их нет? Кто не ошибался? Ты меня не упрекай — я тебя не упрекну. Сама я не ангелочек — и не ангелочка искала. Мне бы надежного!
— Поздно, Вера! Понимаешь? — Безжалостным я был потому, что хоть с нею хотел быть честным. — Поздно!
— Поняла, милый, поняла! — Вера снова потерлась носом о мое плечо. — Врачам пусть покланяется. Выручают врачи в таких случаях…
Мы уже выбрались на околицу, и впереди темнела громадная рига, набитая сухим сеном. Мы шли прямо к ней.
— И врачам поздно кланяться… Все поздно!
— Женишься?
— Придется.
— Но пока-то холостой?
— Формально.
— И на том спасибо!
Произнесла она это уже зло. Но — не останавливая медленный шаг. И не отрываясь от меня. Мы приближались к риге…
Потом мы убегали туда каждый вечер. Будто сильнейшим магнитом тянуло. И вообще ходили словно пьяные. Весь день пролетал как в тумане. Только к вечеру что-то прояснялось…
Не знаю уж почему — но работали мы нормально. Даже грамотки получили от совхоза перед отъездом — и Вера, и я. Поглядели друг на друга — и удивились, плечами пожали. Совсем не работа была у нас на уме. И почему она не пострадала — так мы и не поняли.
Видно, не страдает работа, когда выполняют ее счастливые. Пусть даже и не очень-то думающие о ней…
Совсем шальным вернулся я из совхоза. Три дня отсыпался дома и избегал Настю. Просто прятался от нее за усталость и сон. А она, бедная, делала вид, что ничего не замечает, ничего не понимает и всему верит. Потом снова стал как-то привыкать к ней — и женился. Пора уже было! Даже в загсе сразу заметили Настину беременность.
И Вера вскоре вышла замуж. За какого-то ответственного районного работника, который учился на курсах при областной партшколе. Видал я этого работника — приходил он иногда к концу лекций встречать Веру. Стоял в нашем институтском вестибюле, солидный, спокойный, хорошо одетый, и как бы просвечивал всех нас пристальными серыми глазами. Словно определял — чего мы стоим по большому счету и какую пользу могли бы принести в его сложном районном хозяйстве. Левую кожаную перчатку он не снимал и зажимал в ней правую — по всем классическим правилам «хорошего тона», которые гуляли по городу, отпечатанные на папиросной бумаге. И все он похлопывал себя этой свернутой перчаткой. Как бы подгонял — быстрей давай, быстрей, некогда тут прохлаждаться, дело ждет…
Может, он и очень хороший был человек. Но мне не нравился — это естественно. И не хотелось вымучивать «объективное» к нему отношение. Он был мужем Веры — и это было невыносимо. Потому что Веру я помнил всю! Каждую клеточку ее тела — каждой клеточкой своего!
А Вере — хоть бы хны! Она нежно брала его под руку и на моих глазах прижималась к его плечу грудью. Так же точно, как там, в совхозе, в сентябре, прижималась к моему плечу. И уходила с ним — счастливая, щебечущая, нарядная. Женщины это как-то умеют. Им это даже доставляет удовольствие…
Потом она получила диплом и уехала с мужем в его район, и долго я ничего про нее не знал. Даже новую ее фамилию… И может, не узнал бы, если б окраинный колхоз имени Фрунзе не выскочил неожиданно для всех, за одну зиму, — из отстающих в передовики.
Когда областное начальство убедилось, что по всем животноводческим показателям этот колхоз обогнал остальные, — меня послали туда обобщить опыт. И подготовить, если возможно, обстоятельную статью для областной газеты. В газете я уже печатался — с информациями, с обзорами. Меня считали «пишущим кадром» и за то ценили. То есть не скупились на командировки.
Так вот и появился я в марте в колхозе имени Фрунзе. Уже снежок подтаивал. Вот-вот потечет… Надо было успеть до бездорожья. Иначе во все бригады не попадешь. Потому начинать-то я решил прямо с бригад — еще по дороге, в поезде. А напоследок оставить центральную усадьбу. Она от меня никуда не убежит. А бригады могут стать недоступными.
Для председатели колхоза, очень какого-то типичного — полного, коренастого, почти без шеи, с пронзительными глазками и хитроватой усмешкой, — выглядел я, конечно, начальством. Так сказать, «шишка» из областного управления. Потому в провожатые мне он сразу же, на все время командировки, решил определить своего старшего зоотехника Веру Петровну.
— Она-то нас и окультурила, — сказал председатель. — Без нее мы и сегодня в хвосте сидели бы. Сейчас она прибежит. Я за ней послал.
Прибежала она только через полчаса — в платке, наспех причесанная, в кирзовых сапогах, в коротком распахнутом полушубочке…
Это была Вера! Никак не ждал! Потому что не знал ее новой фамилии. В институте она доучивалась под старой, девичьей.
