Читаем Совок-18 онлайн бесплатно

Эльвира допила чай, поставила чашку на блюдце и некоторое время помолчала. Не томно, не загадочно и уж точно, не по-бабьи обиженно. Она просто думала. У неё, когда она включала свою разумно-прокурорскую голову, иногда даже лицо менялось. Уходила вся благоприобретённая вместе с беременностью домашняя мягкость. Связанная, в том числе, с халатом, животом и яблочными огрызками на тарелке. Оставалась прежняя Клюйко. Та самая, с которой меня когда-то стараниями пасквилянта Ягутяна свела судьба. Временами профессионально-злая, но точная и категорически не любящая мутной воды.

— Значит так, — наконец произнесла она. — Ты за меня не волнуйся, лично светиться я не собираюсь! И напрямую по областям в любом случае, звонить не буду. А к Севостьянову ты, Сергей, пока с этим делом не суйся! Ему сейчас не до твоих новых игрищ, уж ты мне поверь, я знаю, что говорю! У него и без того сейчас по твоей милости проблем хватает!

Я невольно задумался. С лёгкой, но тревогой. О том, какими же это проблемами я отяготил цековского царедворца. Само собой, без недоброго умысла. О том, что Эльвира на эту тему могла пошутить, мне даже в голову не пришло.

Благоразумно решив, что отвлекаться на дополнительные расспросы время сейчас не самое подходящее, я решил от насущной темы не отползать. Всё, что мне интересно, узнаю позже. Сейчас главное, это максимально обезопасить Эльвиру.

— Это ты правильно сообразила! — кивнул я подруге. — Твой прямой звонок, тем более из этого города, обязательно ненужный след оставит.

— Не перебивай! — прервала меня Эльвира. — Я ещё не закончила. Во-первых, ты прав, если я начну звонить в областные прокуратуры сама и, тем более, отсюда, то часа через три об этом будут знать все, кому знать того не надо. Потом местные товарищи начнут соображать и интересоваться у наших, кто же это меня о том попросил. А соображать они, Серёжа, умеют, потому, что не идиоты. В прокуратуре, как ни странно для твоего милицейского сознания, тоже иногда встречаются люди с головой.

— Зря ты так, любимая, я всегда с уважением относился к вашему органу! Бдительно надзирающему за МВД… — с жаром проговорил я.

— Ври меньше, Корнеев! Тебе это вредно… — к моему удивлению, равнодушно откликнулась она. — Но ты прав, делать надо иначе. Пожалуй, я поступлю именно так, как ты и придумал, я позвоню в Москву. Одному человеку. Не самому большому в нашей конторе, но достаточно толковому. Он сейчас в управлении по надзору за расследованием особо важных дел. Не начальник, но и не из последних. И главное — он не болтун и кое-чем мне обязан!

— Друг твой? — поинтересовался я. — Так ты, выходит, изменщица, Эля?

Эльвира посмотрела на меня так, будто я спросил, не доводилось ли ей в прошлом послужить французской королевой. Или даже профурсеткой.

— Дурак ты, Корнеев! Это сослуживец. Толковый и очень порядочный сотрудник! А порядочность в нашем деле, да еще в Москве, это, чтоб ты знал, гораздо надёжнее самой близкой дружбы!

— Цинично рассуждаешь, душа моя! — укорил я любимую, невольно примерив её слова на себя и на свою столичную карьеру прошлого бытия.

— Зато честно! — прагматичная прокурорша не стала терять время на погружение в сентиментальность.

Она поднялась, взяла с холодильника записную книжку в потёртой коленкоровой обложке и начала её листать. Я видел, что вставая, моя любимая женщина двигалась осторожнее обычного. Не потому, что стала слабее с беременностью. Просто живот уже мешал ей жить так, как она привыкла прежде. Матёрой волчице с таким характером, как у Эльвиры, с подобного рода обстоятельством, разумеется, мириться не хотелось. Но зреющие материнские инстинкты срабатывали безукоризненно и она была вынуждена их учитывать. Женская природа в таких делах над характером и амбициями чаще всего главенствует. Ей, природе этой, что прокурорша из Москвы, что доярка из совхоза «Путь коммунизма» — всё едино.

— Слава богу, есть! — удовлетворённо воскликнула Эльвира. — Нашла! Думала, что в другом блокноте. Который в рабочем столе остался.

— Что нашла? Кого? — придвинулся я ближе.

— Того, кто тебе сейчас нужен. Только ты не обольщайся раньше времени!

— Я и не обольщаюсь, душа моя. Я в твоём присутствии, если что и испытываю, то только лишь смирение и любовь бескрайнюю! — попытался заглянуть я в разворот записной книжки.

— Не наглей! — деловито одёрнула меня любимая, но всё еще остающаяся профессионалом женщина.

Она поднялась и двинулась к двери. Я пошел следом.

Телефон с обычным наборным диском с дырками под пальцы, находился в коридоре, на полке под зеркалом. Подойдя к нему, Эльвира сняла трубку и, набрав «ноль-девять», назвала московский номер. С телефонисткой говорила она без суеты. Не как гражданская барышня, которая звонит старому знакомому и заранее улыбается в трубку, а как человек государственный, привыкший распоряжаться словами экономно.

Какое-то время пришлось подождать соединения. В такие минуты советская телефонная связь особенно наглядно напоминала отдельным попаданцам, что теперь они живут не просто в государстве, а в государстве плановом. Где даже голос человека может продвигаться к Москве не только по проводам и бездушным коммутаторам, но и через невидимых тёток. А, значит, через чью-то благосклонность. От наличия, либо отсутствия которой может напрямую зависеть, переговоришь ты с нужным тебе человеком или нет.

— Не стой над душой! — строго посмотрела на меня снизу вверх Эльвира.

Пришлось мне вернуться на кухню.

Пока Клюйко ждала ответа из столицы, я сидел за столом и слушал уютную тишину её квартиры. Над стене тикали часы, а на плите остывал чайник. За двойным стеклом окна по дворовому проезду глухо прошуршала машина. Всё было мирно, домашне и неправдоподобно далеко от Шабашова, от Тютюнника, от Колычева. И от детских смертей. Которые почти зримо начинали выползать из чужих областей. Как крысы из пока еще сухого подвала перед большой водой.

— Алло. Да, жду! — донёсся из коридора голос Эльвиры.

Потом короткая пауза.

— Алексей Львович? Здравствуй, дорогой! Это Клюйко. Да, я. Нет, ещё не родила… Но по расчету моему должна скоро родить! — порадовала меня будущая мать знанием рифмованной грибоедовщины. — Ты не волнуйся, когда рожу, вам на следующее утро обязательно по селектору объявят! Если Генеральный сочтёт это событие достойным ведомственного внимания.

Я невольно усмехнулся. Эльвира умела с первых секунд поставить разговор так, чтобы собеседник помнил не только, что они коллеги, но и то, что шутить с ней можно только в разрешенных пределах.

— Слушай внимательно, а лучше, записывай! — продолжила она уже другим голосом. — Мне нужна от тебя неофициальная справка. Просто для некоторого понимания. По трём субъектам Поволжья!

Старший советник юстиции Клюйко перечислила все три соседних области, в которых по словам Шабашова, он наследил.

— Меня интересуют все насильственные преступления сексуального характера в отношение малолеток. — продолжила Эльвира Юрьевна. — Особенно те, которые сопряжены со смертью потерпевших. Возраст детей примерно от семи до десяти-одиннадцати лет. За период, начиная с шестьдесят девятого и по текущее время. Ориентируйся прежде всего по привязке к автостанциям, лесополосам и окраинам.

С минуту или чуть дольше, Эльвира Юрьевна молчала. Видимо, выслушивая ответ московского собеседника.

— Да, я всё понимаю! Поэтому и звоню тебе, а не туда, куда следует!

Она снова умолкла, по всей вероятности, опять выслушивая ответ.

— Нет, Алексей, раскрыты преступления или они до сих пор висят там «баранками», для меня это непринципиально. Абсолютно! Меня они интересуют в любом случае! — прервала она свою паузу. — Но, если дела с лицом или, тем более, если они уже прошли через суд, то про них я хочу знать в первую очередь! И постарайся выяснить всё это к завтрашнему вечеру!

Ещё пауза. И много длиннее прежней.

— Спасибо! — поблагодарила Эльвира своего знакомца, так удачно рекрутированного ею для моих нужд.

По её лицу, когда она вернулась на кухню, я понял, что разговор получился не совсем бесполезный. Эльвира села напротив меня и потянулась к своей чашке с недопитым и уже остывшим чаем.

— Ну? — спросил я.

— Не нукай. Товарищ всё понял и завтра к вечеру, будем надеяться, что-то выяснится. — Клюйко вдруг упёрлась в меня внимательным взглядом. — Для тебя ведь, как я понимаю, отсутствие трупов должно быть предпочтительнее всего? Или я ошибаюсь? Может, ты уже настроился на громкий скандал? Может, ты на тропу войны уже вышел? А, Корнеев⁈

Вместо того, чтобы немедленно и пылко возразить на провокационное и даже глупое предположение своей подруги, я ненадолго задумался. Потому что с перспективой нешутейного противостояния и даже определённой административной поножовщины я уже давно смирился. Мысленно. Но случись так, что признания Шабашова окажутся всего лишь плодом его болезненного воображения, я ни в коем случае не огорчусь. Напротив, я буду только рад такой коллизии. Междоусобные войны в рамках системы и, особенно, когда это не просто система, а её верхи, меня никогда не привлекали. Даже во времена моей безбашенной молодости. Когда юношеский максимализм и желание спасти мир с перехлёстом переполняли наивную комсомольскую душу. Свято верящую программе «Время» и в неизбежную победу коммунизма во всём мире. Даже тогда не стал бы горевать. А сейчас я, тем более, ни разу не мазохист и не Павлик. Ни Морозов, ни Корчагин. Без крайней на то нужды под танк меня теперь не загонишь! И похер, под какой! Хоть под натовский, хоть под советский…

— Чего молчишь? — колючий взгляд Клюйко, еще больше обеспокоившейся моей непонятной для неё задумчивостью, наполнился подозрением. — Неужели, угадала и тебе с ветряными мельницами воевать понравилось? Думаешь, за очередное разоблачение больших дядек тебе еще один орден дадут?

Ноздри беременной фурии, еще несколько минут назад своей томной кротостью напоминавшей кормящую мадонну, возмущенно затрепетали. Да уж, гормоны беременной тётки, особливо, если эта тётка прокурорская, штука зело коварная. И разум её, и без того беспощадно бабский, напрочь затмевающая. Н-да…

— Душа моя, похоже, что у тебя воды отошли! И не вниз, как у нормальных женщин, а прямиком в голову! — укоризненно покачал я головой. — Ну чего ты, ей богу⁈ Ты же меня, как облупленного, как свои пять пальцев давно уже изучила! С твоим-то умищем, профессиональным опытом и талантом читать людей! — добавил я к уже высказанной критике толику сладкой лести. — Неужели ты считаешь, что за какую-то медальку я готов пальцы в розетку совать⁈ Или, более того, еще и тебя с нашим потомством в этот блудняк впутывать?

Не ко времени возбудившаяся прокурорша, уже готовая развить и продолжить мою обструкцию, таки умолкла и продолжать не стала. Недоверчиво посмотрела в мои честные милицейские глаза и на всякий случай обеими ладонями обняла свой выпирающий живот. По всей видимости, повинуясь пресловутому материнскому инстинкту. Дабы уберечь его, живот то бишь, от беды. От глобальных межведомственных авантюр молодого придурка, сидящего рядом. И не просто придурка, а по совместительству, так уж получилось, соавтора этого самого живота.

— Я счастлив буду безмерно, Эля, коли выяснится, что наш изверг Витя по ушам мне проехался! А я на его россказни, как лох купился! И, что никаких жмуров, кроме тех трёх наших местных, на нём нет! А насчет ордена, любимая, ты и вовсе не беспокойся, я его тебе прямо завтра сюда привезу и подарю! В молочную кухню потом с ним ходить будешь. За двойной пайкой! Или на коляску нацепишь, чтобы другие мамки завидовали…

Пришлось еще минут десять молоть всякую чушь и бессмыслицу. Перемежая их с бесконечныи уверениями в совершеннейшем моём почтении и любви. Прежде чем будущая мать отвлеклась от своих вздорных мыслей и окончательно успокоилась. Поверив, что разум мой глупым желанием вселенских скандалов и разоблачений не инфицирован.

— Беда не в моём карьеризме и страсти к висюлькам, любимая, а в том, что Шабашов, скорее всего, мне не наврал. Вот попомни мои слова, Эля, всё, ну или почти всё, в чем он признался, подтверждение своё обязательно найдёт! Рано или поздно, но всё им на себя взятое будет доказано!

Лицо Клюйко в очередной раз посмурнело. Она посмотрела мне в лицо печальными глазами.

— Я тоже думаю, что основания так мыслить у тебя есть. Боюсь, что за последние годы подобные дела по соседним территориям действительно могли иметь место. Алексей сказал, что попробует посмотреть статистику и учеты по своим каналам. Особенно по тем делам, где были жалобы, надзорные проверки или ходатайства о пересмотре. Это не значит, что он что-то найдёт быстро. Но если там уже был вынесен и вступил в силу приговор, то к обеду он это знать будет.

— А если кого-то уже исполнили?

Эльвира подняла на меня глаза.

— Тогда, Серёжа, тебе лучше заранее привыкать к мысли, что это будет не просто неприятность. Это будет такая дрянь, от которой многие люди начнут очень быстро терять память. Причём выборочно. Одни забудут, кто подписывал. Другие — кто и кому докладывал. Третьи — кто требовал раскрытия к празднику. И почти все они будут помнить только одно: что виноваты во всём какие-то зарвавшиеся низовые исполнители. А больше всего тот, кто это закаменевшее дерьмо мамонта разворошил! Ох, не завидую я тебе, Серёжа! И не приведи господи, если там где-то на продлении, либо на каком-то другом постановлении окажется виза Генерального! Ни погоны с него, ни голову, конечно, не снимут, но вас с Колычевым, уж ты мне поверь, он запомнит надолго. Навсегда запомнит!

— То есть, виноватыми будем мы? — чтобы потрафить беременной женщине, минуту назад названной мною дурой, прикинулся я наивным простаком.

— То есть вы! — подтвердила она. — Ты, Колычев и, возможно, еще твой Тютюнник. А дальше уже как повезёт. Поэтому я тебе ещё раз говорю: пока не будет ответа из Москвы, молчи, как немой олигофрен из вспомогательной школы! И догадками своими крамольными не размахивай! Даже перед теми, кому веришь и кого считаешь своими.

— Тютюннику уже сказал.

— Не зря?

— Нет. Ему надо было сказать. Он начальник розыска, и Шабашова брали мы вместе с ним. Если его оставить в неведении, он потом первым же и получит по шее. А он, кстати, далеко не дурак. Понял и оценил всё правильно.

Эльвира кивнула. Без радости, но с трезвым осознанием неизбежности происходящих процессов.

— Хорошо. Только дальше постарайся круг не расширять. И Колычеву скажи, чтобы он не делился с руководством своими опасениями.

— Это я ему передам дословно. Если хочешь, могу даже сослаться на тебя! — пошутил я, чтобы как-то растормошить расстроенную подругу. — Только беда в том, что руководство к нему уже прибегало по этому поводу.

— Твою ж мать! — непривычно для моего комсомольского уха выругалась Клюйко.

Я хотел было её как-то успокоить и уже открыл рот, но она подняла палец.