Читаем Сотый шанс онлайн бесплатно

«У нас оставался только сотый шанс… Только сотый…»

Имя Николая Стурикова часто встречается на страницах газет и журналов. Его очерки, документальные рассказы и повести о людях скромных и мужественных, умеющих вершить дела как ратные, так и мирные, никого не оставляют равнодушным. А когда его имя появляется на обложке книги, можно быть уверенным, что под переплетом — будь это «О чем пели гусли» или «Серебряная дорога», «Капитаны, капитаны» или «Летел в ночи самолет» — мы снова встретим наших знакомых и незнакомых современников и будем вместе с ними дерзать и побеждать, любить и ненавидеть.

Суровая и неброская проза писателя часто обращается к той огненной поре, к тем грозным испытаниям, которые выпали на долю его поколения в годы Великой Отечественной войны. Он и сам прошел эти нелегкие солдатские версты и сполна разделил тяжелую, но прекрасную судьбу своих героев.

В кровавых буднях, когда на глазах падали, как подкошенные, его ровесники, когда на пути, как немой укор, возникали обугленные хаты и разрушенные города, казалось, не выдержит душа: очерствеет она, замкнется в себе от всех ужасов, лишений и страданий. Но горький этот опыт, переплавленный чутким сердцем художника, позже емко отразился в его произведениях. И здесь писатель остался верен лучшим традициям нашей военно-патриотической литературы: ему присущи правдивость, следование высоким нравственным идеалам, публицистическая страстность.

Своими внутренними качествами Николай Андреевич Стуриков, родившийся в семье крестьянина, всегда оставался солдатом — сотрудничал ли в редакциях газет «Советская Чувашия», «Красный воин», «Комсомольская правда», служил ли в армии. Об этом говорят и его награды — ордена Красной Звезды, Отечественной войны второй степени, медали…

Особенность его творчества заключается в том, что он всегда пишет о конкретных людях. Новая его книга — «Сотый шанс» — это также взволнованный рассказ о суровой и драматичной судьбе Героя Советского Союза Михаила Петровича Девятаева. Они, автор и герой этой книги, впервые встретились еще на фронте. Потом, как это часто случалось на войне, потеряли друг друга из виду. И уже после желанной Победы, когда страна стала залечивать раны, полученные в битве с фашизмом, судьба снова свела их, теперь уже навсегда. Николай Стуриков одним из первых поведал о беспримерном подвиге летчика-героя в документальной повести «Солнце укажет дорогу домой», которая печаталась с продолжением в газете «Молодой коммунист». Благодаря неутомимым поискам Стурикова, обнаруживались все новые и новые подробности, раскрывающие несгибаемый дух советского человека в любых, даже самых жестоких обстоятельствах. Так вырисовывался мужественный образ летчика-коммуниста, волею обстоятельств оказавшегося в фашистских застенках, испытавшего страшные пытки, но не сломившегося, сохранившего неистребимую веру в победу советского народа, социалистического строя. И это он доказал делом, бежав из плена с девятью товарищами на захваченном фашистском самолете. Страницы, где описано возвращение бывших узников на родную землю, нельзя читать без волнения…

В книге прослеживается и дальнейшая жизнь героя. Девятаев стал одним из первых капитанов крылатого флота на Волге — много лет водил «Ракеты» и «Метеоры», был капитаном-наставником.

И еще что примечательно в этой книге — так это ненавязчивые, но трогательные сцены настоящей мужской дружбы, прошедшей проверку временем. Примером таких взаимоотношений служит и дружба автора «Сотого шанса» и его героя, о которой, правда, на страницах книги нет и намека…

И это справедливо. Она сильна не личными впечатлениями, а прежде всего правдой характера, всего облика советского человека — патриота и интернационалиста.

Нужно сказать, что Николай Стуриков открыл читателю многие имена героев, которые теперь прочно утвердились в памяти народной. Он рассказал в печати о подвигах односельчан штурмана Никиты Зарубина и десантника Семена Ефремова, именами которых названы улицы в родном селе. Имя Никиты Зарубина написано и на тепловозе, построенном из металлолома, собранного школьниками. Из другого очерка мы узнали об однополчанине автора штурмовике Владимире Ефремове, повторившем подвиг Николая Гастелло. После выступлений писателя стали известны боевые дела летчицы Жени Круговой и летчика Михаила Афанасьева. И ныне, проходя по их улицам в Новочебоксарске и Чебоксарах, мы с глубоким уважением вспоминаем об этих героях.

Нам запомнился взволнованный рассказ писателя о выдающемся открытии доктора Святослава Федорова, который провел в Чебоксарах первые в стране операции по введению в незрячий человеческий глаз искусственного хрусталика и вернул людям зрение.

Неутомимым искателем называют Николая Стурикова коллеги. Это подтверждается всем его творчеством.

Аристарх ДМИТРИЕВ.

Если пара немецких истребителей замечала в воздухе «Выдру» и «Мордвина», то старалась поскорее увильнуть от боя. Как дерется «Выдра» — знали давно. И под огонь ведомого лучше не попадаться: «Мордвин» умеет срезать.

«Выдра» — позывной командира полка майора Владимира Боброва. Старший лейтенант Михаила Девятаев — мордвин по национальности, и позывным его в воздухе было «Мордвин». С осени сорок первого Бобров и Девятаев называли себя кровными братьями. Хорошо слетались, в бою держались друг друга, словно привязанные.

Но жестокий случай разлучил их.

По долгу службы командир полка подписал тогда документ: «Пропал без вести…» Но сам документу не верил. Майор видел белый купол парашюта. Михаил прыгал из горящей машины не впервой. И приходил в свой полк.

Давно сделаны последние выстрелы на войне. Но вестей о друге, с которым летал, у Боброва не было. На запрос он получил уклончивый ответ: «Сведений не имеется».

…Сегодня полковник Бобров начал утро по обыкновению с просмотра газет. Остановил глаза на первой странице: «Указ…» И замельтешили буквы, сбились в кучку, тугой горкой поползли вверх… Будто он попал в семикратную перегрузку.

В Указе — до боли знакомое имя.

Успокоившись, посмотрел на заголовок: «Правда», 17 августа 1957 года». Еще раз, словно не веря себе, перечитал:

Так, значит, он жив!.. Значит, вернулся!

Бобров, командир обстрелянный, человек не из слабонервных и сентиментальных. Но и у него повлажнели глаза.

«Мордвин» жив, «Мордвин» — Герой!.. Вот это да!

…Тринадцатое июля сорок четвертого. Прошло тринадцать лет. Но все помнится.

В тот душный день Девятаев четырежды уходил на «аэрокобре» прикрывать бомбардировщиков. И, чтобы уберечь их, трижды ввязывался в схватки с немецкими истребителями. К вечеру усталый, взмокший, сбив десятый за войну вражеский самолет, прилетел домой. Еле-еле дотянул машину: левое ее крыло разворотил зенитный снаряд. Ничего, за ночь залатают, а утром, как обычно, техник доложит: «Машина к вылету готова».

Михаил отстегнул лямки парашюта, спрыгнул с плоскости на пожухлую, притоптанную траву. Летчики, закончив трудовой военный день, сходились к грузовику, который отвезет их в деревушку: там столовая и ночлег. Там обсудят перипетии воздушных боев за день, потом улягутся спать, чтоб набраться сил на завтра.

Но Бобров задержал полуторку, выкрикнув:

— Ребята, там «юнкерсы»! Летим!

Летчики кинулись к самолетам. Девятаев выжидающе стоял.

— Ты чего, «Мордвин»? — на секунду приостановился Бобров.

— Самолет подколотили, не на чем лететь…

— Бери «туза» и пристраивайся.

Некоторое время назад, когда на здешнем участке фронта было затишье, в полк Боброва прилетал командир дивизии Покрышкин. И, к немалому своему удивлению, на стоянках увидел размалеванные краской самолеты. На одной машине нарисован кот с пушистым хвостом, на другой какие-то чертики, на третьей яркий пиковый туз…

— Что это за фокусы?

— Отличительные знаки, товарищ комдив! Они виднее цифр.

Покрышкин подумал: «По таким тузикам-чертикам удобно прицеливаться». Хотел распорядиться соскоблить украшения. Но летчики, довольные находкой, так просяще смотрели на командира, что тот махнул рукой:

— Ладно, потешьтесь, пока нет серьезных боев. А начнутся — сами себя взнуздаете.

…Заболевший хозяин «туза» был ростом выше Девятаева, и сейчас, когда ребята выруливали на взлет, Михаил торопливо укорачивал лямки парашюта. Минут через пять на форсаже догнал группу, передал по радио:

— «Выдра», я — «Мордвин». Пристроился.

— Вижу «туза», — ответил командир полка. — Будешь прикрывать меня. Драка будет подходящая.

Они успели перехватить «юнкерсов» до подхода, разорвали строй.

— Доконайте! — приказал Бобров летчикам. — А ты, «Мордвин», за мной!

Командир понимал, что у бомбардировщиков где-то прячется прикрытие. Значит, перед боем нужно набрать больше высоты.

На земле горели «юнкерсы», над головой висели белесые облака. Из них и вырвались восемь черных стрел.

— Атакую! Прикрывай! — И Бобров бросился свечой.

Воздушный бой стремителен и краток, как вспышка импульсной лампы. Кто — кого? — решается в доли секунды.

Горит первый «фокке-вульф».

Для новой атаки нужен новый заход. Но «фокков» было больше.

И как бы ты ни был хитер и изворотлив, двоим против семи туговато. Ты должен видеть и впереди и за спиной, справа и слева, вверху и внизу. Мало видеть, надо — как это длинно говорится и как мгновенно делается! — замысловатыми лабиринтами, меж огненных трасс, пробраться в решающее положение и в нужную секунду нажать на гашетки.

Михаил, прикрывая командира, поймал в прицел чужой самолет. Ударил. Бросил короткий взгляд влево, куда заковылял подранок. Но именно в этот миг надо было оглянуться: к его «тузу» подобрались два «фокке-вульфа».

Девятаев скользнул на левое крыло, бросил «кобру» вправо и вниз. Не помогло. Горели обе плоскости. Дым ворвался в кабину.

— Я — «Выдра», я — «Выдра», — крикнул по радио Бобров. — «Мордвин», прыгай!

— Я — «Мордвин», я — «Мордвин», — Девятаев задыхался. — Потерял ориентировку. Наведите меня на восток…

Но было поздно. Бобров видел: самолет вот-вот взорвется…

— «Мордвин», Мишка! — нервно закричал командир. — Прыгай, черт, приказываю! Прыгай!

Это был их последний диалог.

Бобров видел белый купол парашюта, повисшего на дереве… Надеялся, что Михаил придет. Его ждали неделю, вторую… И только через тринадцать лет — первая весть. И какая!..

Бобров поспешил на телеграф.

Петрович, как запросто, по-дружески, называют Девятаева волгари-капитаны, человек простой, прямой. На его открытом, слегка скуластом лице с лукавым прищуром карих глаз, едва заметны следы оспы.

Как-то, отдежурив сутки в плавании на своем нехитром, похожем на утюг, баркасе, он пришел домой и, по заведенному обычаю, наскоро побрился.

— А смотри-ка, Фая, я вроде симпатичнее стал. Никаких рябинок, — он весело рассмеялся. — Чудо! Будто в косметическом кабинете побывал.

— Хорош кабинет, — не поддержав его шутки, сказала жена.

Фаузия Хайрулловна долго не могла свыкнуться с тем, что уже минуло. Теперь, после войны и мук, было отрадой, что Михаил работает в порту, что бумажка со страшными, обжигающими словами «пропал без вести» оказалась ненужной. Но порой, по вечерам, когда он заснет перед вахтой, Фаина осторожно включала маленький настольный светильник и долго, почти не дыша, смотрела на усталое лицо Михаила. Казалось, будто на его щеках, подбородке, переносице еще не остыли следы чужих, запачканных кровью дубинок, тяжелых кулаков…

«Симпатичней стал…»

И как он может это легко говорить?

— Нет, ты давай по существу, — Михаил отвернулся от зеркала. — Симпатичней? В самом деле, ни одной рябинки. А ведь в Торбееве меня конопатым дразнили.

Торбеево — это его родина, там живет старушка-мать Акулина Дмитриевна. Нелегкие испытания легли на ее плечи.

Есть такая мера горя, когда слезы не катятся из глаз, уже ничего не видят, ничего не воспринимают. Так было, когда Акулина Дмитриевна в дальнем краю похоронила мужа. Ее Петр был мастеровым человеком. Торбеевский помещик в молодости посылал его в Данию — ремеслам учиться. Вернулся Петр механиком и даже в село въехал на деревянном велосипеде, который сам смастерил.

Стал Петр дельным механиком по машинам и котлам на всю мордовскую округу. А помещик отвел ему небольшой домишко в своем имении: доход от мастера получал немалый.

В девятнадцатом при четырнадцати детях задумал Петр Девятаев переселиться на вольные сибирские земли, куда многие подавались. За Самарой застряли: белые взорвали железнодорожный мост через реку Кинель. Красноармейцы его восстанавливали. С ними и Петр. В кузнице все нужное ковал. Да налетела белая банда, станцию из пушек обстреляла. Петра ранило, к тому же тифом заболел и скончался.

Кое-как добралась Акулина Дмитриевна обратно до своего Торбеева, поселилась в пустом домишке.

Четырнадцать детей на руках, и все мал-мала меньше. Младший — грудной. Прокорми, одень их в ту жестокую пору. Что возьмешь-променяешь на кусок хлеба? А в избе пусто, холодно, голодно… Пришлось первое время с холщовой сумкой идти по миру. Спасибо красноармейцам: по железке на фронт ехали, на стоянке кто ломтем поделится, кто кусочком сала, кто щепотку соли даст, другой из обмундирования что-нибудь…