Читаем Составитель бестиариев онлайн бесплатно

О приезде иностранного специалиста было сообщено загодя. Еще за три месяца до его прибытия директор Нижнехоперской биологической станции, профессор Тольберг, получил сначала телефонограмму из своего университета, а потом — письмо на бланке, в котором значилось, что испанский биолог Федерико Агилар Серрана прибудет на две недели изучать особенности поведения выхухоли и необходимо его на это время разместить и оказывать ему всемерное содействие.

Письмо вызвало у профессора Тольберга удивление: он еще не встречал иностранцев, интересующихся выхухолью. За границей, как было ему известно, вообще мало знают об этом животном. Но даже себе Тольберг боялся признаться в том, что он, ведущий специалист по выхухоли, знает о ней так же мало, как и его иностранные коллеги.

Биологическая станция стояла в живописнейшем месте — на низком левом берегу Хопра, в старой тенистой дубраве, подходящей к самому пляжу, песчаному, чистому, пустынному, — из тех, которыми так славится эта река. На той стороне возвышались крутые меловые склоны правобережья, а позади станции, там, где кончалась дубрава, начиналась майская полынная степь — зеленое пространство, иссеченное дорогами и балками.

Тольберг, сухощавый, горбоносый, дочерна загорелый, жил на биостанции практически круглый год. Семьи у него не было: Тольберг был убежденным холостяком. Со студентами он был приветлив, охотно помогал, но близко не сходился: по природе был затворником и любил, казалось, одних собак — их, крупных лобастых псов, похожих на степных волков, на станции было семеро.

Летняя практика еще не началась, и кроме Тольберга на станции жили аспиранты — Леня Крупицын и Кристина Введенская, оба из Ростова, оба черноволосые, живые, веселые, похожие друг на друга, как брат с сестрой, и так же, как и близкие родственники, непрестанно вздорящие друг с дружкой по всяким пустякам. Они еще не провели на станции и недели, а уже успели несколько раз крупно рассориться и вновь помириться.

Биостанция была небольшая: она была основана специально для изучения выхухоли. Даже в лучшие времена научный и технический персонал не превышал десяти человек, а два года назад, после урезания финансирования и сокращения штатов, остался один Тольберг. Три других штатных единицы никто не хотел занимать, поэтому директор станции одновременно был и инженером, и завхозом, и главным научным сотрудником. Биостанция состояла из трех деревянных зданий: двухэтажного главного корпуса, крошечного домика лаборатории и одноэтажного общежития. Все здания, построенные в 1950-х, изрядно обветшали, а домик лаборатории совсем завалился на бок. Средства на реставрацию биостанции уже третий год обещал выделить университет — и каждый раз ремонт откладывали. Плохое техническое состояние зданий было излюбленной темой Тольберга, и, если он начинал об этом говорить, перевести разговор на что-то другое, как неоднократно пытались Леня с Кристиной, было непросто.

Встречать ученого гостя в Волгоград Тольберг поехал сам: просто больше было некому. Встреча в аэропорту прошла очень сердечно: испанец хорошо говорил по-русски и тепло поздоровался с Тольбергом. Это был высокий осанистый человек лет сорока, с приятным умным лицом. От него веяло искренним дружелюбием. Но больше всего поразила Тольберга его одежда: испанец был одет в строгий черный костюм и темную сорочку, над которой сверкал белизной жесткий воротничок. По этому одеянию Тольберг догадался, что на его биостанцию пожаловал католический священник.

Видя растерянность Тольберга, тот рассмеялся:

— Так вас не предупредили? Но я честно указал свой монастырь и цель приезда!

— Монастырь? О монастыре мне точно никто не говорил, — развел руками Тольберг.

— Пусть вас это не смущает: в стенах монастыря располагается очень известный научный центр и крупное издательство. Мы выпускаем довольно специфичную литературу, — произнес дон Федерико.

Тольберг решил, что подробнее расспросит испанца позже. В дороге разговор вертелся вокруг общих вещей — погоды, политики, культурных особенностей. До этого, как выяснилось, дон Федерико никогда не бывал в России, а русский язык выучил специально для того, чтобы ознакомиться с научными работами о выхухоли. Заниматься этой темой он начал всего год назад, когда приступил к своему научному труду. Тольберг похвалил его русский, и дон Федерико скромно ответил, что у него дар к языкам — помимо русского, он говорит также на английском, французском, итальянском и немецком.

На биостанцию приехали уже под вечер. Дон Федерико вылез из машины, глубоко вдохнул и с широкой улыбкой повернулся к Тольбергу:

— Хорошо!

Вместо ответа Тольберг поежился и с тревогой огляделся. Смеркалось. От реки веяло холодком. Вокруг в молчании стояли дубы, точно сошедшиеся посмотреть на приезд заграничного гостя. Во всю мочь верещали сверчки, и временами в их стрекотание раздельно вклинивался утробный жабий квак. Дорога заканчивалась у главного корпуса биостанции — побелевшего от старости деревянного строения с крытой шифером крышей и покосившимся крыльцом. В левом крыле светилось забранное решеткой окно, и видно было, как кружат вокруг него и бьются в стекло большие темные мотыльки. Из сумрака выскочили огромные псы и молча, принюхиваясь, забегали вокруг дона Федерико. Он весело свистнул им, и они тут же скрылись среди деревьев, словно неправильно поняли команду что-то искать.

— Пойдемте быстрее, — проговорил Тольберг, заметно нервничая. Он выхватил из багажника объемистый чемодан дона Федерико и почти побежал к крыльцу.

Священник взял сумку и, восхищенно озираясь, большими шагами последовал за ним. Похоже, ему нравилось и древнее здание биостанции, и дубрава, и сгущающийся теплый майский вечер. Длинная дорога, казалось, совсем его не утомила.

Он едва взглянул на свою комнату — полутемную даже днем из-за вплотную подступивших к окну деревьев, а сейчас освещенную голой лампочкой, с ободранными обоями и старыми плакатами советских рок-звезд на стенах, с койкой, застеленной страшным рыжим одеялом, с тусклым алюминиевым рукомойником. Дон Федерико сунул в угол свою поклажу и повернулся к Тольбергу:

— Я готов.

Тольберг мельком улыбнулся и жестом пригласил его за собой. Они пошли по темному коридору, на стенах которого мерещились едва различимые силуэты каких-то животных, повернули за угол, и здесь Тольберг толкнул дверь.

За ней оказался ярко освещенный директорский кабинет — длинная узкая комната, заканчивающаяся окном, что придавало помещению некоторое сходство с внутренностями подзорной трубы. По стенам стояли стеклянные шкафы с книгами, приборами, чучелами птиц. У окна помещался стол с разложенными по нему стопками бумаг. В простенке между шкафами висел громадный плакат с изображением пучеглазой рыбы, разинувшей пасть от удивления, и надписью: «Карась обыкновенный». Под ним к стене была прислонена внушительных размеров удочка.

Ближе к двери стоял другой стол, уже накрытый к приходу гостя. С одной стороны к столу был пододвинут видавший виды диван, с другой стояли два разномастных стула. Вокруг стола хлопотала Кристина, расставляя тарелки и миски. Она радушно приветствовала дона Федерико. На диване, развалившись, сидел Леня и уже что-то жевал. У обоих округлились глаза при виде одеяния дона Федерико, но оба промолчали.

Тольберг незамедлительно пригласил гостя к столу и тут же поднялся с рюмкой в руках:

— Ну, добро пожаловать на нашу биостанцию! — произнес он. В помещении он ожил, недавняя нервозность с него сошла, он даже стал немного вальяжен. — Коллектив у нас небольшой и дружный, — продолжал он, — живем мы тут душа в душу.

Кристина при этих словах с пониманием улыбнулась, а Леня лениво хохотнул.

— Природа у нас тут хорошая, красивая, сами увидите, а рыбалка — просто одно наслаждение. В общем, милости просим!

— Большое спасибо! — произнес дон Федерико под общий благодушный смех.

Все чокнулись и выпили, дон Федерико — чуть пригубив из своей рюмки. Возникла некоторая суета с передачей друг другу мисок с салатами, непременным потчеванием и расхваливанием блюд, а когда все снова расселись и принялись за еду, Тольберг заинтересованно спросил у дона Федерико:

— Вы говорили, что в вашем монастыре располагается научный центр. Что он изучает?

— Монастыре? Как интересно! — воскликнула Кристина.

Дон Федерико весело кивнул.

— Да, Ла-Рабида имеет прекрасный исследовательский центр, у нас знаменитая библиотека, свое издательство.

— Но какие работы вы публикуете? — спросил Тольберг с некоторым нетерпением.

— Мы делаем бестиарии, — ответил дон Федерико просто.

После этих слов за столом повисла тишина. Все прекратили есть.

— Так это вы их выпускаете? — наконец изумленно спросил Леня с набитым ртом. — Я думал, их где-то в Ватикане печатают.

— Нет, мы сейчас единственные в мире, кто продолжает эту древнюю традицию. Как вы знаете, традиция эта скорее западная, но с недавнего времени мы включили в ареал наших исследований и восточный мир, и даже Африку. Это несколько противоречит первоначальной задумке, но мы делаем поправку на современные условия, ведь Средние века давно ушли в прошлое. Концентрироваться только на европейских животных значит противоречить божественному замыслу, а также принципу инклюзивности.

— Неужели вы теперь и крокодилов включаете в бестиарии? — восторженно спросила Кристина.

— И крокодилов, — серьезно кивнул дон Федерико, — и гамадрилов, и тапиров.

— Вот красота! — воскликнула Кристина.

— О да, это очень красиво, — покивал дон Федерико. — Мы издаем очень красивые фолианты.

— И кто же ваши покупатели? — спросила Кристина.

— В основном университеты и церковные организации, но также много частных коллекционеров.

— Подождите, — проговорил Леня, о чем-то догадавшись, — значит, вы и сюда приехали…

Дон Федерико согласно кивнул.

— Да, — сказал он. — Я составляю бестиарии. Сейчас участвую в работе редакторской группы по расширению Большого европейского бестиария. Последний раз он выходил в 1969 году, а до этого — в 1767-м, в Севилье. Это очень масштабный труд: требуется включить множество животных, о которых раньше считалось, что они ничего не символизируют. Но сейчас принята иная точка зрения: каждое живое существо является символом творения, нужно только правильно истолковать этот символ.

— Ну и что же символизирует выхухоль? — спросил Леня немного насмешливо.

Дон Федерико взглянул на него и ответил:

— Видите ли, о выхухоли ничего не известно. В Европе, по крайней мере. У нас есть всего две русские статьи о ней — и обе очень старые, вышедшие еще до вашей революции. По сути дела, это всего лишь краткие отчеты о наблюдении выхухоли — и в обоих случаях исследователям очень мало удалось разглядеть. Когда я начинал мою работу, я предпринял очень детальный поиск по доступным мне источникам, в том числе русским, — и опять ничего не нашел. Такое впечатление, что выхухоль скрывается, прячет себя. На свете есть еще несколько таких животных, но включить в бестиарий мы решили именно выхухоль — потому что считаем ее идеальным олицетворением смирения, а это высшая добродетель в глазах Господа. Вот поэтому я и приехал.

— Зачем? — не понял Тольберг, напряженно слушающий его.

— Чтобы увидеть ее и описать.

Эти слова опять вызвали ту же реакцию — все застыли и перестали жевать.

— Описать выхухоль?! — наконец произнес Леня заикаясь.

— Да, — удивленно ответил дон Федерико.

После продолжительного молчания Тольберг мягко произнес:

— Вы, наверное, не то хотели сказать. Наверное, вы хотите описать экологические условия обитания выхухоли, да? Фоновые, так сказать, условия…

— Нет, — слегка нахмурившись, перебил дон Федерико. — Я хочу описать именно выхухоль. Я хочу увидеть ее и описать, — раздельно повторил он, обращаясь к каждому из собеседников.

В ответ снова повисло молчание. Дон Федерико пытался встретиться с ними взглядом, но все как-то странно прятали глаза.

— А в чем дело? — обеспокоившись, спросил дон Федерико. — С этим какие-то проблемы?

— Ну, проблема тут одна, — прервал молчание Тольберг. — Мы и сами эту выхухоль никогда не видели.

— Вы не видели выхухоль? — повторил дон Федерико, глядя на него во все глаза и пытаясь улыбнуться.

— Не видели, — строго ответил Тольберг. — И я вам больше скажу — не увидим.

— Но почему?

— Потому что это опасно, — сказал Тольберг. — Выхухоль — крайне опасный ночной хищник. Мы знаем о случаях нападения на человека.

— Откуда вы об этом знаете? Вы же ее никогда не видели!

— Знаю. У людей спрашивал. Я, как-никак, здесь уже лет десять сижу, на этой биостанции, — прибавил Тольберг не без язвинки.

— А вы? — спросил дон Федерико у Лени и Кристины.

— И они тоже не видели, — ответил за них Тольберг. — Я их все время удерживаю, чтобы не бросились ее ловить.

— Но как же вы тогда ее изучаете? — заикаясь от изумления, спросил дон Федерико.

— По деревням ходим, — ответил Леня, бросая неприязненный взгляд на Тольберга. — По колхозам. Там людей расспрашиваем.

— А они ее видели?

— Говорят, видели, — пожав плечами, ответил Леня, и по нему сразу стало видно, что он не верит ни единому слову селян.

— Ну и какая же она?

— Ну, какая… — протянул Леня, но его перебил Тольберг:

— Разумеется, мы верим не каждому слову. Мы перепроверяем сведения — записываем рассказы на диктофон и затем сверяем. Картина у нас вырисовывается интересная.

— Да? Расскажите.

Тольберг нахмурился, помолчал и заговорил негромко: