Читаем Солома онлайн бесплатно

Как-то в середине зимы по деревне разнесся смутный слух, будто сельский староста своровал. Явились и некоторые доказательства. Староста построил дом из толстых бревен, купил гладкого мерина, завел плисовую жилетку и стал водить компанию с туземной знатью. Дело, очевидно, было неладно. Но дойти до причины необыкновенных явлений (гладкого мерина, толстых бревен и плисовой жилетки) никто не думал. Слух ходил по деревне, переносимый бабами, но от мужчин всюду встречал убийственное равнодушие.

Общественная жизнь в деревне равнялась нулю. Как будто совсем не было ни дела, ни интересов общественных. Жители отбывали повинности, иногда скопом собирались по приказу решать дела, но своих мыслей не имели и никаких собственных. дел не знали. Изредка крестьяне собирались, чтобы спить с какого-нибудь провинившегося человека. В этом случае, по возможности, все являлись, получали свою порцию и, выпив, уходили прочь.

Между тем в деревне то и дело происходили случаи, имевшие, по-видимому, общественный характер. По большей части это были "шкандалы". Много в деревне "шкандалов", и еще недавно такое случилось происшествие.

Есть в деревне старуха Лапа, дожившая до такой старости, что перестала помнить свои лета. Дома у ней нет, родственники перемерли, работать она не в силах: руки не действуют Когда она увидала, что руки ее бессильны заработать кусок, то сильно озлилась. Вообще презлая стала бабка. В деревне моталась порядочная куча таких бездомных птиц, но Лапа изо всех выделялась. В то время как те жалобно напевали на обычный мотив, она требовала себе кусок, и притом со злостью. Записной нищей она не считает себя, никогда не ходит с мешком и не ноет. Войдя в избу, она грозно спрашивает: "Есть, что ли, кусок лишний?" — и смотрит на хозяйку или на хозяина со злостью. Получив кусок, она злобно благодарит и больше в этот день уже никуда не явится. Ночует она по очереди. Приходит в намеченный ею дом и без спросу залезает на печь в угол. Если кто из хозяев вздумает ее потревожить, она огрызается. "Ведьма!" — говорили про нее. Но она считает своим прирожденным правом есть и обладать печью. Это она постоянно высказывала при всех возможных случаях, грозно требуя себе у мира места, избы, мазанки, бани, вообще какого-нибудь жилья. Но мир отказывал. "Вот опять идет Лапа", — говорил кто-нибудь на сходке, завидя бабку.

— Ты опять пришла лаяться, кочерга? — спрашивали ее.

— Опять. Помяните мое слово: ежели не будет у меня места — спалю я вас! — начинала свою просьбу старуха.

— Ах ты ведьма! Разве можно говорить такие слова? За такие слова, знаешь ли, тебя можно куда спровадить?

Но никто не хотел придавать значения сумасшедшим угрозам полоумной Лапы. Между тем Лапа говорила "всурьез", и когда ей надоело ходить по очереди ночевать, она взяла да спалила несколько дворов, что весьма удивило жителей. Раз одна хозяйка поручила ей вынести горячую золу из избы, а Лапа бросила золу к плетню и ушла со двора, грозно оглянув деревню. К вечеру показался возле забора дымок, тонкой струйкой поднимаясь вверх; потом по двору поползли густые клубы; наконец сквозь черную тучу смрада прорвался чудовищный язык огня, и не успели жители оглянуться, как он слизнул два дома, одни задворки и несколько хлевов. Едва потушили.

Все знали, что это Лапа подпалила, но только удивлялись злости ее, не зная, что с ней делать.

— Что же нам с ней делать? Эдакая, прости господи, чертовка навязалась! Ведь уродится же такой идол! — говорили одни через несколько дней после пожара.

— Никак не может помереть, кочерга, — говорили другие. — Хоть бы поскорей померла! Ну, как нам теперь с ней поступить?

Но никому не хотелось подумать, как поступить с Лапой. Решили: "Пес с ней! Неужто ж ее судить? Шут ее возьми!" — и забыли. На месте пожара долго валялись головешки, торчали обгорелые столбы, зияли какие-то ямы. Когда незнакомый, видя это место, спрашивал объяснения пожара, ему отвечали:

— Старуха тут одна есть… Такая ведьма, не приведи бог! Она спалила.

— Как спалила?

— Взяла да спалила.

— И ничего ей за это не было?

— Чего же ей! Спалила — и права. Что с нее, с оглашенной, взыщешь! Пес с ней! А между прочим, никак, скоро помрет… Ну ее!..

Вот таким же образом затих и слух о старосте.

Только несколько человек между разговором вспомнили об этом. Встретили на улице Ивана Иваныча Чихаева и задержали его. Спросили, как он поживает, что поделывает, отчего его давно нигде не видать. Иван тревожно посматривал по сторонам с видимым желанием убежать от назойливого общества. К этому времени он уже сильно переменился. Жил скромно; ходил крадучись; сидел больше дома, а встречаясь с людьми вне своего дома, глядел одичало. Догадывались, что с ним что-то случилось, но ничего подлинного никто не знал.

Чихаев и на этот раз озирался по сторонам и отмалчивался. Но он, к несчастию, был учетчиком старосты в прошлом году и должен был знать, верен ли слух. Мужики пристали к нему Сначала рассказали ему бабью болтовню, привели видимые доказательства и пожелали узнать его мнение.

— Ты в ту пору учитывал… ничего не замечал эдакого?

— Ничего.

— Не приметно тебе было, чтобы он рыбачил из мирской казны?

— Кто его знает! Не видать что-то было…

— А как же мерин?

— Надо думать, купил он его.

— А дом? А жилетка? Как это рассудить? Почему?

— Да что вы пристали ко мне! Не знаю я, вот и все! Мерин ли, нет ли, что мне за, дело… Вот пристали! Пойду лучше домой.

И, говоря это, Иван Чихаев скрылся к себе в избу, радуясь, что отделался от пустого разговора. Ему гораздо приятнее сидеть в своей избе и ничего не знать. На улице в эту минуту поднялся ветер. Снег, до сих пор медленно падавший, завертелся, закружился, загустел. Небо потемнело, ветер свистал. Ворота мрачно скрипели, ставни хлопали. В избе чувствовалось, что буран рвался во все щели в окнах, ища щелей в стенах. Вся избенка дрожала, как бы окруженная с четырех сторон врагами, которые уже решили взять ее приступом, разрушить и разметать по щепкам. Но Ивану Чихаеву было хорошо; на душе у него сделалось радостно. Буран не мог донять его; в избе тепло; жилой, влажный дух густо стоял в комнате; незачем было залезать и на печку как сделал бы какой-нибудь бедняк, который теперь мерз, стучал зубами и мечтал о дровах. У Чихаева были дрова. Он радостно смотрел, как занимались его домашние каждый своим делом. Это напоминало ему о топорище, которое надо было приделать к топору, и он взялся скоблить дерево. Во время работы он сопел, посвистывал или мурлыкал, как кот.

Издалека неясно послышался звон церковного колокола. Это звонили на случай замерзания среди открытого поля. Этим звоном деревня как бы говорила: "Мне студено, я замерзаю!" Кто-то из семейных заметил, что сегодня непременно кто-нибудь замерзнет.

— А мы не замерзнем! — возразил Иван с радостью и погрузился в топорище. Он не слыхал ни свирепого воя за избой, ни церковного звона и оставался равнодушным, спокойным и безучастным.

А давно ли было время, когда Иван сам ежеминутно чувствовал, что погибает! И постоянно приготовлялся умереть нехристианскою смертью! Тогда судьба его была общая со всеми жителями деревни. Главная, господствующая черта жизни жителей — это вечное беспокойство, нервность и удивительная неустойчивость во всем. В деревне, несмотря на ее наружную тишину, кипела и варилась каша, в которой одни тонули, другие всплывали внезапно наверх. У одних вырывались восклицания радости, у других — крики о спасении. Одни жители куда-то бежали, другие барахтались дома, ухватившись за какое-нибудь дело, всегда почти безнадежное. Нервы у всех напряжены до последней степени. Сердце стучит неестественно скоро и бьет постоянную тревогу. Никому нет времени ни одуматься, ни устроиться. Никто не живет тою правильною, законною жизнью, которую требует земля и связанные с ней сельские работы. Труд, сопряженный с мучительством, стал невозможен. На его месте явился на деревенской улице "момент", который и ловят. Не всем, конечно, попадает удача. Громадное большинство только разевает рот, но ухватить ничего не может. И только на долю ничтожного меньшинства достается добыча.

Последние переживают в самое короткое время страшные перевороты. Иван Чихаев, принадлежащий к этому разряду жителей, и на себе испытал всю превратность судьбы. Сперва он пал, потом возвысился, потом опять стремглав полетел вниз, откуда снова выбрался значительно поврежденным. Все это с ним стряслось в течение двух зим, из которых на долю последней, описываемой здесь, выпало самое большее количество внезапностей. От этого он несколько тронулся в уме и в сердце, но это ничего не значит, потому что и все окружающие его жители были более или менее тронуты. Он выглядел то равнодушным, почти преступно равнодушным, то беспокойным и мечущимся.

Недавно еще он был, подобно своим односельцам, глубоко несчастным. Подобно им, он сражался за получение гроша с тягостными случайностями. Так же как и они, кидался во всевозможные стороны, хватая возможность еще хоть немножко продлить свое существование. Как и все, угорел в этом чаду и, подобно прочим, готов был совершать негодяйские дела, пользуясь несчастием своего же брата. Одним словом, пал на самое дно несчастий, которые все сводились к слову: жрать. Прошлой зимой он, к своему несчастию купил корову. Соблазнился дешевизной скота, отдававшегося вследствие бескормицы даром; но корова в конце концов съела его. Корму он потратил на нее много, а она сдохла, и последние денежки, убитые им на нее, лопнули. Следствием этого было несколько с его стороны поступков, кончившихся жалкими приключениями. У него вышли все дрова. Он поехал в Таракановский лес на лошади ночью. Но полесовщик поймал его. Иван умолял, плакал, чтобы пустили его, помиловали, но сторож неумолимо вел его в контору, где от него отобрали дровишки, топор, лошадь и шапку. А если он желает выкупить взятые у него вещи, пусть привезет штраф. Иван предлагал убить его, но только чтобы возвратили ему шапку и лошадь: но контора сочла это предложение неудобным. Тогда Иван взялся за оглобли пустых дровней и повез их домой, где несколько дней вел себя как умалишенный. Это состояние продолжалось до тех пор, пока за убийственные проценты он не нашел денег для выкупа шапки, топора и лошади.

Бросаясь из одной крайности в другую, Иван Чихаев в ту же зиму пустился верст за сто, заслышав о какой-то работе. Прожил там месяц, но, возвращаясь домой, имел в кармане всего рубль. Дорогой застиг его такой же буран, какой описан выше, но в тот несчастный день он не мог благодушно радоваться теплу. Он шел пешком. От ближайшей деревни было по крайней мере верст пять, но в волнах крутившегося снега нельзя было определить, куда и сколько идти до ближайшего жилья. Одежонка его трепаная, драная. Он стал замерзать. Спасся только тем, что закопался в снег и переждал непогоду. Однако этот день стоил ему ушей, которые были отморожены.

Много в этот год вынес он крайних несчастий. Все они мелки и жалки, но тем хуже было для Ивана. Нет бесчеловечнее обстоятельств, при которых из-за воза прутьев или из-за рубля погибает христианская душа.

Дело в том, что крайности, на которые пускался Иван, были в некоторых случаях двусмысленны. Большого негодяйства он не мог совершить по неимению средств, но мелкие и обыкновенные делал. Плохо ему жилось. В этом отношении он не отличался от прочих жителей. В деревне его житье не выдавалось какими-нибудь особенностями. Кособокая изба, нелепые постройки усадьбы, пустота на дворе, жалкие предметы — решительно все так, как у людей. Одно было отличие: издалека еще виднелся какой-то стог, возвышающийся посередине самой деревни. Стог этот стоял на дворе у Чихаева. Это была просто огромная куча соломы. Неизвестно, как Чихаеву удалось накопить столько богатства, в то время как у других скот всю зиму ел крыши.

Солома и была причиной его благополучия. В ту самую минуту, когда Чихаев уже был близок к концу своего земного существования, кто-то из соседей пришел к нему за соломой, заклиная Христом богом одолжить ему хоть полвоза этого корма до следующего лета. Иван одолжил. Но вслед за тем ему пришла блистательная мысль: воспользоваться соломой для поправления своих отчаянных дел. Придумано и решено. Чихаев проникся неописанной радостью.

Положение его, как собственника соломы, было великолепное. Бескормица давала себя знать. Истощенный скот падал. Появились особенные болезни, еще быстрее уничтожавшие коров и лошадей. Последние просто стали таять. Каждый день кто-нибудь из деревни вез за околицу мертвое животное, сваливал днем в общую яму, а ночью сдирал с нее шкуру; ежедневно на каком-нибудь дворе слышался женский плач — это жена хозяина жалела павшую скотину. Не было такого отчаяния, когда мерли ребята. В это самое время общей печали Иван Чихаев праздновал свое возрождение.

Им было объявлено по деревне, что у него есть продажная солома. Многие обрадовались и повалили покупать. Первые появившиеся хотели перехватить как можно больше корму, надеясь получить по крайней мере по возу, но Чихаев заломил такую цену, что сам испугался, не веря своим словам. Однако ж, когда некоторые требуемую им цену дали, он поверил. Хотя больше никто уже не думал торговать у него возом, но тем лучше: он раздавал по мелочам. Кто брал вязанку, кто охапку, но за все хозяин получал чистые деньги. Он нещадно драл. Первые зазвеневшие в его руках деньги обозлили его. Такая в нем развилась жадность и подозрительность, что многие не узнавали в нем прежнего смирного мужика. Если пришедший за соломой просил подождать деньги, Иван гнал его со двора. В долг он не верил. У многих, не обладавших необходимой платой, но желавших все-таки взять корму, он брал в залог полушубки и сапоги; кажется, он готов был принимать в заклад человеческие головы — до такой степени остервенился от запаха денег.