Читаем Служебный гороскоп онлайн бесплатно

Конец недели. Собираюсь домой: кроссворд — в стол, детектив — в портфель, тянусь к вешалке за пальто. Звучит в селекторе красивый грудной голос секретарши Верочки:

— Срочно к шефу!

Сразу скисаю. Это очень нехорошая примета, если требует начальник в конце рабочего дня, да еще в конце рабочей недели. Чертыхаюсь, проклинаю судьбу, но иду.

Приятно стоять у шефа на пушистом ковре, ворс ласкает ноги, будто сибирский кот, но на ковер, увы, обычно вызывают для головомоек. Уж так устроена жизнь — приятное всегда связано с какой-нибудь неприятностью: после банкета — изжога, после любви — женитьба.

Однако шеф смотрит миролюбиво и даже раздает улыбки, как премиальные. Угощает сигаретой с фильтром. Беру, хоть и не курю. Предлагает боржоми. Пью, хотя и нету жажды. Закончив подготовительную часть, он переходит к делу:

— Голубчик, есть у меня к тебе поручение.

— Какое?

— Большое.

— А конкретно?

— Больше, чем в прошлый раз, но меньше, чем в следующий. Исполнишь?

— А почему я?

— Есть мнение… Покажи свою руку.

Я кладу руку на стол, будто заявление на отпуск.

— Да, именно такая рука нам и нужна. Чистая, ухоженная. Для нашего дела нужны чистые руки. И по размеру подходит: крупная, сильная, будет издалека видна. Мне нравится ее форма: не женственная, но и не огрубевшая от физической работы. Эта рука способна творить чудеса. Ты знаешь, что у нас собрание на носу?

— Слыхал.

— Будем голосовать.

— А! Догадался! Боитесь, что проголосую против? Не волнуйтесь, не подведу. Как всегда, буду за.

Шеф поднимается, одергивает пиджак, как-то особенно торжественно поправляет галстук.

— Все наоборот, голубчик. На этом собрании ты должен проголосовать против.

— Я против?! Но зачем?

— Так надо.

— Странно. Раньше этого не требовалось.

— Времена меняются. Над нами уже стали посмеиваться: дескать, какое-то подозрительное единомыслие, ни у кого нет собственного мнения.

— Есть! — гордо заявляю я.

— У кого?

— У меня. Но я с ним не согласен.

— Тебе выпал трудный, но почетный жребий: впервые за всю историю нашей конторы ты поднимешь руку против.

Я шепчу: «Воды!» — и падаю в обморок. Отлежав, сколько положено, прихожу в себя и твердо заявляю:

— Никогда!

— Почему?

— Это не для меня.

— Чего ты боишься, черт возьми?! Вспомни Геракла. Вон какие подвиги совершил! Или возьмем Давида. Хилый юноша, от горшка два вершка, а ведь вышел против исполина Голиафа с одной рогаткой в руке. Или еще тебе пример — Жана д’Арк! Слабый пол, девственница, а поди ты — целую армию вдохновила! И нашей конторе потребовались герои. На повестке дня: героизм!

— Ладно, подниму руку против, но так, чтобы этого никто не увидел.

— Только гласно! С открытым забралом! Пусть твоя рука вспыхнет как факел и осветит нам путь. Образно говоря, конечно. Итак, я приказываю тебе быть смелым.

— Прикажите своей тете! — бросил я с вызовом.

— Что-о-о?! Как ты со мной разговариваешь?

— А кто вам дал право мне такое приказывать? Да я… я жаловаться буду!

— Кому?

— Вам!

Произошло чудо: я перестаю его бояться. Сверлю его насквозь взглядом, отмечаю рыжие брови, блеклые волосы, на лбу веснушки, хотя весной еще и не пахнет, оттопыренные смешные уши подчеркивают несоответствие между заурядной внешностью и незаурядной зарплатой. Вот уж никогда не подозревал, что я выше его ростом. Да, трудной и долгой тропой, виляя и околачиваясь в пути, перекуривая на каждом пеньке, брела ко мне смелость, и вот она наконец пришла. Я бью себя в грудь и заявляю на весь мир:

— Делайте со мной что угодно, но никогда, вы слышите? Никогда я не подниму на вас руку!

— Выговор вкачу!

— Не боюсь!

— Уволю! За отсутствие гражданской смелости!

— Нету такой статьи.

— К сожалению.

Выхожу, хлопнув дверью. Понимаю, что стал наконец героем.

Жена догадывается сразу. С первого взгляда. Ахает:

— Что? Приказали голосовать против?

— А как ты узнала?

— По твоему лицу. Его на тебе нет.

— Да, приказали.

— И что ты на это ответил?

— Отказался.

— Категорически?

— Конечно.

— Молодец! Ишь, чего захотели! При такой зарплате, да еще быть против! Ага, ага! Пусть других дураков поищут. Слава богу, в нашей семье еще никто никогда не был против: ни папа, ни мама, ни дедушка, ни бабушка. Мы можем гордиться: наша семья всегда была за!

— Он неприятностями грозит.

— Еще и грозит?! Пусть! Пусть!

— Уволит.

— За это и пострадать не грех. Святое дело.

— Но мы мебель хотели сменить.

— Старой обойдемся.

— Цветной телевизор нужен.

— Перебьемся.

— Детишек надо на ноги ставить.

— Твоя стойкость будет им лучшей подпоркой. Кем они вырастут, если их отец будет голосовать против? Кем? Отщепенцами? Изгоями?

В горле у меня щекочет от слез, я обнимаю жену, глажу по теплой, широкой спине.

— Я в тебя всегда верил. Всегда! Значит, ты со мной? До конца? Рука об руку?

— Всегда! Всюду! Хоть в Сибирь!

В воскресенье у меня свидание с Верочкой, той самой обладательницей прекрасного грудного сопрано, секретарем нашего шефа. Если учесть, что Верочка моложе меня на двадцать семь лет, и то обстоятельство, что о нашей связи никто не знает, легко представить удовольствие, с коим я пью кофе в ее крошечной однокомнатной квартирке, где так уютно, что все житейские бури кажутся нереальными. Верочка смотрит на меня своими необъятно синими, вобравшими всю синь небес, очами и спрашивает:

— Ну что, будешь смелым?

Я молчу. Не хочу говорить на эту тему. Бездумно глажу копну ее длинных густых волос, в которых можно спрятаться от всего на свете — от войны, от чумы, от землетрясений, от начальства и даже от жены.

— Ну?! — настаивает мой ангел.

— Давай не будем портить себе такой день, ладно?

— От жизни не спрячешься, — назидательно говорит она.

— Увы!

— В башне из слоновой кости не отсидеться.

— К сожалению.

— Так как же ты проголосуешь на собрании? Опять за? Но ведь тебе приказано!

— Кто может приказать моей совести?

В синем небе появляются первые облачка: увлажнились ее глаза. Темных туч, правда, пока нету, но они будут, уж это я знаю. На собственном опыте. И тогда берегись.

— Неужели так трудно хоть раз в жизни не поднять руку, когда их все поднимут? Это ведь один миг, какое-то мгновение! А потом торжество! Апофеоз! Триумф!

— Не забывай, милая, что за этим мгновением последует другое, не менее судьбоносное — я должен буду поднять руку, когда все их уже опустят. То есть сперва не проголосую за, а потом проголосую против. К сожалению, если ты за, то значит — против. Так всегда в жизни.

А вот и грозовые разряды. Она кричит:

— Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни был мужчиной! Понимаешь? Настоящим мужчиной!

Я все еще глажу ее по голове. Потеряешь эти волосы, эти глаза, эту шею, что тебе останется?

Она вытирает глаза платочком, будто промокашкой деловые бумаги.

— На первый раз хотя бы воздержись. Просто посиди с опущенными руками.

Она бросается мне на шею:

— Воздержись, милый! Будь сам по себе. Ни за, ни против! Воздержись! Ради меня, нас, вас, их…

В понедельник плетусь к шефу в кабинет. В приемной полно народу, но Верочка всех оттирает могучим бюстом, запускает меня первым в дверь, которую охраняет. Едва заметно подмигивает, давая понять, что она рядом, что смелость города берет и что не так страшен черт, как его малюют.

— Итак?! — поднимает шеф извилистую, как его подпись, бровь.

— Это слишком… вот так сразу… быть первым… против… Зачинателем движения, вернее, даже зачинщиком… Разрешите компромисс? Воздержусь. Для начала. А потом, быть может, когда освоюсь, осознаю, обрету уверенность, найду в себе силы… Если, конечно, еще будет надо… Если не отпадет необходимость… Если не будет обратных установок…

На меня жалко смотреть. Кровавый пот выступил на лице, ноги едва держат. И-о-о! Шеф все понимает! Он же не бесчувственный чурбан какой-нибудь, он отец родной. Он говорит с легким презрением:

— Рука у вас, конечно, прекрасная, но вы не стоите ее мизинца. Пусть будет по-вашему: воздержитесь. И это неплохо для начала, и это шаг вперед. Не скрою, что пошел вам навстречу, уступая просьбам моей секретарши Верочки, она меня слезно умолила. Гордитесь! Какая женщина вас любит! Итак: на собрании вы сядете на самом видном месте, лучше отдельно от всех, а еще лучше мы вас посадим в президиум. И вот когда вверх взметнется стройный лес рук, то вашей среди них не бу-уде-ет! Зияющий провал в большой шеренге! Это вызов: пусть все увидят, что вы идете своей дорогой, тернистой, но своей.

Чтобы не быть белой вороной, я ищу себе единомышленников: на миру и смерть красна. В обеденный перерыв сажусь в столовой рядом со своим давним приятелем, экономистом Булавкиным. Начинаю издалека:

— Булавкин, ты бы пошел со мной в разведку?

— Нет.

— Почему?

— Чтобы в разведку идти, надо с человеком пуд соли съесть, а я соленого не люблю. Все без соли ем.

— А с Иголкиным?

— Нет. Он ботинки не чистит.

— А со Скрепкиным?

— Слишком хорошо чистит ботинки.

— Что же тут плохого?

— Блестят. А если ночи лунные? Демаскировка.

— Елкин сгодится?

— Ростом высок. Заметит противник.

— Палкин?

— Низок. Потеряю.

— Галкин? Идеальный солдат.

— Вот это меня и настораживает. Именно то, что в нем нет никаких недостатков. Это его главный недостаток.

— Карпов?

— Ни то…

— Гаврилов?

— Ни се…

— Павлов?

— Ни то ни се…

— А с кем бы ты пошел, черт побери?

— Ни с кем. Я в разведку вообще не пойду.

— А что ты думаешь о собрании?

— А что о нем думать? Приду, отсижу и уйду.

— А как будешь голосовать?

— Молча.

— Значит, за? — говорю я разочарованно. — Но почему ты такой бесхребетный, а, Булавкин? Ты хочешь добра нашей конторе?

— Хочу.

— Тогда голосуй против. Или хотя бы воздержись.

— А зачем? Тебе поручили, ты и воздерживайся.

— Как?! Ты уже все знаешь?!

— Все знают.

Булавкин встал:

— Я пошел… С тобой опасно. Ты опасные разговоры ведешь, а стены имеют уши. Пойдут и донесут.

После обеда я прошу в кассе взаимопомощи десятку-другую до получки. Кассой у нас ведает злая особа, подозревающая, что весь мир ее хочет обмануть, обокрасть, объегорить, обжулить, взять больше, чем вернуть, она и замуж не вышла, считая, что брак — это выдача себя взаймы, да еще безо всяких процентов. Она глядит на меня затравленным волком и не только резко отказывает в деньгах, но и с фанатичным вызовом вычеркивает меня из списка членов кассы, как из жизни.

— Воздержавшимся взаимной помощи не оказываем! — заявляет она.

Я не протестую, ведь я — изгой.

Унылая пора осень: слякоть и отчетно-выборное собрание. Оно незаметно, но неотвратимо приближается, накатывается, как конец квартала. Отменяют командировки, очередные и декретные отпуска, во имя кворума стаскивают людей с больничных коек и даже отзывают со смертного одра. Ораторам ставят голоса и жесты, учат говорить ни о чем так, чтобы в этом был большой смысл, ведь когда говорить не о чем, то выступать надо особо красиво, с чувством, с вызовом, с блеском.

Люди шарахаются от меня, как от чумного, указывают пальцем. Мне дают самую трудную работу, не берут с собой на вылазки на лоно природы, и только Верочка все мне еще верна хотя бы духовно.

Теперь чуть-чуть из области психологии. В общем-то, я мужественный и сильный человек: в юности занимался боксом. Вес под девяносто кило. В прошлом году, находясь в санатории, я взобрался на Эльбрус без альпинистского снаряжения, в одних домашних тапочках и пижаме. Рядом шли пламенные от натуги, обвязанные веревками, опираясь о ледорубы, спортсмены и с ужасом смотрели, как я, будто горный козел, прыгал с уступа на уступ, пролетая через ужасные пропасти, рискуя свернуть себе шею. Вершины горы я достиг, опередив альпинистов на двое суток, и долго еще на вершине развевалась моя пижамная куртка, оставленная там в знак победы. Но случилась беда: вывернулся камень из-под ноги, и я стал падать. Однако не растерялся: нашел глазами в долине стог колхозного сена и стал метить в него. Это был красивый полет, мне завидовали птицы, я сделал несколько сальто, кульбитов и упал точно в центр стога. Приземление было мягким и приятным. Тогда мне было ничего не страшно. Так почему я теперь боюсь? Куда уходит мужество перед собранием? А все потому, что собрание — это собрание. Оно выше нас, оно шире нас. Оно — все, мы — ничто!

Накануне сплю плохо, будто кусают комары. Утром дрожат руки, я дурно выбрился, порезался, весь в шрамах, словно солдат после изнурительного боя. Жена ходит из угла в угол с опухшими от слез глазами и сушит сухари.

Я собрал сухари в мешок, поцеловал детей, обнял жену. Мы молча присели. Потом встал и пошел как на эшафот. Жена заступила мне дорогу:

— Не пущу!

— Но пойми…

— Только через мой труп! Ведь у тебя семья. Кто ее будет кормить?

Детишки цепляются за ноги, обвивают тоненькими ручонками шею, чувствуя себя сиротами.

— Папочка, не ходи! Притворись больным.

Меня бьет крупная дрожь, но я говорю твердо:

— Долг велит, дети. В жизни каждого человека бывают минуты, когда надо перешагнуть через все, даже через самого себя. Я хочу, чтобы вы выросли такими же, как ваш папочка. И всегда во всем воздерживались.

Ухожу на службу. Весь день сижу как прикованный к креслу, смотрю на стрелки больших электронных часов на стене. Время неумолимо катится к моему закату. Иду в туалет и очень тщательно мою руки, тру их и пемзой, и мылом, и щеткой, аккуратно подстригаю ногти. Моих рук никто не увидит, но все равно они должны быть чистыми.

Перед самым собранием Булавкин подмигивает мне, зовет в темный коридор, оглядывается по сторонам, вытаскивает из заднего кармана плоскую бутылку:

— Хлебни для храбрости…

Я отказываюсь потому, что на такое большое дело надо идти не только с чистыми руками, но и с трезвой головой.

Подаю Булавкину веревку:

— Привяжи мне руки к телу.

— Зачем?!

— Боюсь, не смогу удержать.

— Это ты правильно придумал, — хихикает Булавкин. — Перестраховка — главное дело для перестраховщика.

Он опутал меня веревками, как веригами.

— Крепче! Еще крепче! — требую. — Проверь на разрыв.

Он тянет веревки изо всех сил — нет, эти путы не порвать.

На собрание Верочка ведет меня под локоть, ноги у меня ватные и не слушаются, руки виновато висят вдоль тела и взывают о помощи.

Вокруг меня — мертвая зона. Я один в окружении пустых стульев. Люди садятся от меня подальше, некоторые из сострадания не могут на меня смотреть, украдкой смахивают слезу.

Меня сажают в президиум, рядом вьет гнездышко Верочка, решив идти со мной до конца, до самой плахи, до гвоздей. Ее бьет мелкий озноб, она снова и снова трогает мои путы, проверяя их надежность.