Читаем Слой онлайн бесплатно

Тоннель все не кончался.

Переднее колесо скрипело и притормаживало, от этого каталка стремилась развернуться и чиркнуть о правую стену. Санитар матерился и сбивался с шага. Не будь у него за спиной сопровождающих, он бы не спешил.

Роговцев лежал с закрытыми глазами, но почему-то видел все: уставшего санитара, бесконечность голубого кафеля и стойку с перевернутой бутылью. Из нее по желтоватой трубочке что-то текло — и втекало прямо в него. Тела Роговцев не чувствовал.

Каталку завезли в лифт, и сопровождающие встали по обе стороны. Черно-красные береты. Гвардия Чрезвычайного Правительства. Лучше бы он умер сразу.

По мере того как кабина поднималась, стал слышен треск на улицах — похоже на лесной пожар. Это и был пожар. Москва горела третий месяц. Дома, кварталы и целые микрорайоны переходили из рук в руки, от них мало что осталось, но их символическая ценность во сто крат превышала материальную. Война шаталась по городу, как слепой бродяга: сегодня она была в Кунцеве, а завтра могла оказаться в Черемушках.

Но это завтра будет уже без него. Роговцев знал, что не выживет. Если его и заштопают, за дело возьмется следственная группа, а они потрошат почище фугаса.

Санитар лязгнул раздвижной перегородкой и вытолкнул тележку в коридор. Их уже ждали. Сосредоточенная женщина взяла у гвардейца какие-то бумаги, а мужчина в зеленом халате покатил Роговцева дальше. На этом этаже было много народу, но еще больше — дверей.

Реанимация? Зачем? А если он не выдержит допросов? А сейчас так хорошо... тела почти нет. Оно стало ненужным. Дотянуться бы до желтой трубочки и незаметно пережать...

Роговцева ввезли в большую светлую комнату и переложили на стол. Он разглядел лица врачей и с тоской понял: его спасут.

«Помогите, — бессильно подумал Роговцев. — Помогите мне уйти».

— Не знаю, — сказала женщина гвардейцам. — Пятьдесят на пятьдесят.

Сбоку что-то зашелестело. Потом звякнуло. Голоса поплыли разведенной акварелью. Роговцев мотнул головой и, не открывая глаз, увидел столик с сияющими инструментами. Рядом колыхалась невыносимо яркая оранжевая шторка.

Оранжевый цвет Константин не любил — возможно, из-за аллергии на цитрусовые, поэтому, увидев девушку в оранжевом, нервно погладил щеку и поспешил к лифту.

— Ой, подождите, подождите! — крикнула она, торопливо выдергивая ключик из почтового ящика.

Звук получился неприятный, ножом по блюдцу, да и голос у девицы был не ахти. Оранжевый голос.

Наверху что-то грузили, и на второй лифт надеяться не приходилось. Константин посторонился, пропуская девушку в кабину, и та инфантильно сообщила:

— Мне на восьмой.

От оранжевой невыносимо перло дезодорантом и сигаретами — кажется, хорошими, но, поскольку Костя не курил, хорошие сигареты его раздражали не меньше, чем плохие. Он ткнул пальцем в кнопку "8" и постарался не дышать, но вскоре сдался. Переступив с ноги на ногу, девушка с нарочитым интересом принялась просматривать почту. Пачка Рекламного хлама громко шуршала и воняла типографской краской. Среди разнокалиберных листовок торчала бесплатная «Центр плюс» — Константин и сам получал такую же. Вместе с другими жильцами он кидал ее прямо на пол, пока уборщица не додумалась поставить в углу картонную коробку.

Девица глухо кашлянула и опустила руки по швам. На маленькой острой груди топорщилась виниловая аппликация «DOLCE & GABBANA» — Костя попытался вспомнить, что это значит, но ему, как всегда, не удалось. Да он особо и не надеялся.

Нижний край оранжевой кофточки обрывался в десяти сантиметрах от тугих атласных брюк, оставляя неприкрытым плоский загорелый живот. Константин невольно покосился на ее пупок, но заставил себя отвернуться.

Из лифта они вышли вместе. Девушка с сомнением посмотрела на Костю и остановилась у двери с овальной табличкой «ЗО».

«Не надо тебе сюда! — чуть не вырвалось у Константина. — Не надо, девочка, ты ведь не отсюда».

Почувствовав, что мужчина не двигается, она отчаянно вдавила звонок.

Жаль девчонку.

С той стороны тихонько брякнули — в выпуклом «глазке» на мгновение появилась ярко-желтая точка. Затем щелкнул замок, и за открывающейся дверью сказали:

— Привет, Надюш, хорошо, что зашла. Передай маме...

Константин выдернул лезвие, и оранжевая кулем повалилась куда-то набок. Женщина в старом спортивном костюме завороженно смотрела на девушку и по-настоящему испугалась лишь после того, как голова Надюши стукнулась о шахматную плитку пола. Костя перехватил нож рукояткой вперед и резко ткнул им женщину в зубы — чтоб не кричала. Потом затащил оранжевую в квартиру и, прикрыв дверь, спокойно спросил:

— Морозова? Ирина Иванна?

— Кто вы?.. Что вы?.. — просипела она, выдувая кровяные пузыри.

Константин глянул в «глазок» и, убедившись, что на площадке никого нет, ударил женщину еще раз — опять рукояткой и опять по лицу.

— Морозова? Отвечать!

— Да, да, я Морозова, Ирина, — трясясь и всхлипывая, залепетала она.

— Тебя не узнать. Изменилась, прическу сделала.

— Прическу? — переспросила женщина, машинально коснувшись волос.

— Именем Народного Ополчения... — медленно и внятно произнес Костя.

— Ополчения?..

Ее разбитое лицо засветилось надеждой. Она не совсем поняла, о каком имени вдет речь, но, услышав про улицу Народного Ополчения, вдруг поверила, что мужчина просто ошибся адресом. Даже темный ручей, выползавший из-под тела Надюши, не мог помешать ее внезапной уверенности в том, что все закончится благополучно.

— Ополчения, — подтвердил Костя, проводя ножом широкую дугу. Рессорное, зоновской работы, лезвие прошло через горло почти без препятствий. — Есть кто дома? — громко спросил он.

— Ириша, кто там? — отозвался откуда-то занятой голос.

Вот черт. Морозова, оказывается, мужика завела. А говорили — синий чулок.

— Ириша?! — крикнули из дальней комнаты.

— Иду, иду, — буркнул Костя.

Лишней крови он не любил, но так уж сегодня складывалось.

Проснувшись, он прислушался к ощущениям в мочевом пузыре и решил не открывать глаз. Веки пропускали розоватый утренний свет; часов семь-восемь, предположил он и убедительно захрапел.

Скоро начнут подниматься, кто — по собственной воле, кто — под окрики медсестры, но так или иначе к половине девятого все уже будут на ногах. Он догадывался, что его это коснется тоже, но вставать не торопился. Пусть его разбудят. Тогда он узнает...

— Эй! Хватит дрыхнуть! — огласил палату смолянистый бас.

Хорошо, но недостаточно.

— Слышь, нет? Сегодня Гитлер Югенд дежурит, — предупредил тот же голос. Еще. Скажи еще что-нибудь.

— Петруха!! Помер никак?

«Петруха». Петр, значит. Ну что ж, Петя, с добрым утром.

Он отчаянно, во весь рот, зевнул и усердно потер глаза. Сел, свесил ноги, шаркнул пятками по приятному линолеуму и выгреб из-под кровати тапочки.

Он знал, что когда-нибудь его расколют, однако ничего лучшего пока не придумал. Если б им позволили иметь карандаши, он мог бы написать свое имя на тумбочке, и тогда по утрам ему не пришлось бы прибегать к этой уловке. Однажды басовитому соседу надоест его будить, или их разведут по разным палатам, или что-то еще — долго на одной и той же хитрости не протянешь, но другой у него в запасе не было. Каждый день он начинал с выяснения имени. Имя — это уже немало. Это гораздо больше, чем лицо. Это почти личность.

Стало быть, Петр. «Хорошо бы запомнить», — безнадежно подумал он, накидывая ветхий халат.

Голосистый стоял у окна и разрисовывал пыльное стекло какими-то каракулями. Он имел соответствующую басу густую черную бороду и неимоверно отросшие патлы, в которых пряталось почти все лицо. Петр лишь скользнул по нему взглядом, заранее зная, что завтра придется знакомиться по новой. Память хранила только самое необязательное: например, что Борода любит смотреть в окно, а вон тот сухой дедок в углу насилует соседей на предмет шахмат. Также Петр помнил, где здесь столовая, и где туалет, и то, что кран с горячей водой откручен, а труба забита деревянным чопиком, и еще сотню или даже тысячу всяких мелочей, но вот главного, самого главного...

— Ну что не ясно, больные? — с заметным малоросским акцентом протянули в коридоре.

В палате появилась молодая медичка с пегими, пережженными волосами и ярчайшей помадой на тонких, как две веревочки, губах. Ей наверняка не было и восемнадцати, но в роль строгой наставницы девочка вошла крепко. Как и всех остальных, Петр видел ее впервые, но почему-то сразу сообразил, что Гитлер Югенд — это она и есть.

— Подъем, ну?! Заправить койки, в туалет и жрать. После завтрака собеседование. В десять — Зайнуллин, в одиннадцать — Еремин, в двенадцать — Караганов. У кого башка дырявая, потом повторю. По отделению не шляться, сидеть в палатe. И говно за собой спускайте, холуев нет, — добавила медсестра, словно без этого ее приветствие было бы неполным.

— Небось никто не любит, вот она и бесится, — беззлобно заметил Борода, продолжая чертить пальцем разнообразные фигуры.

— А как ее, суку, любить? За такой базар у нас бы жопу лопатой разворотили, — отозвался молодой человек с острым кадыком и глазами навыкате.

Из пятерых соседей по палате фамилия Зайнуллин подходила только ему, и Петр завязал узелок на память — может, до вечера пригодится.

— Курить у кого-нибудь есть? — спросил он, опережая ответ какой-то смутной и трагической догадкой.

— Курить нам не разрешают, — скорбно проронил бородатый.

— Опять, да? — сочувственно произнес вероятный Зайнуллин и, не поленившись пройти через всю палату, представился: — Ренат. Это — Сережа, наш художник, там — Вовчик и Сашка, а это — Полонезов, но его надо звать Гарри.

Старик степенно кивнул.

— Вовчик и Сашка косят, поэтому с нами не разговаривают. Брезгуют, суки, — с вызовом произнес Ренат. — Я в армии таких, как вы, чмарил до последнего, — сказал он, обращаясь к ним уже напрямую. — Начиналось обычно со стирки носков, а заканчивалось...

Петр ощутил, как из черной глубины беспамятства всплывает ряд разрозненных картинок, но сосредотачиваться на них. не пожелал — просто понял, что в свое время служил. Это было совсем не то, что ему сейчас требовалось.

Вовчик, здоровый и довольно спортивный юноша, угрожающе поднялся, но Ренат предостерег:

— Не рыпайся, сука, а то заместо статьи в военнике сульфу получишь. И продвижение на четвертый этаж. На четвертом буйные, — пояснил он специально для Петра.

Догадка, зудевшая неуловимым комаром, моментально оформилась: это психушка. Кажется, раньше до него доходило медленнее, а теперь не успел пописать — уже сориентировался. Два-три года, и память вернется. Сколько ему тогда будет? А сколько ему сейчас?

Петр застегнул последнюю пуговицу — пальцы помнили, что от нее отломлена половинка, — и выскочил в коридор. Восстанавливая планировку, повертел головой: налево — зарешеченное окно с широким подоконником, направо — другие палаты и столовая. Там же и выход — серая железная дверь с засовом и стол, за которым днем и ночью сидит какой-нибудь бугай.

Туалет был прямо напротив. Петр зашел в кабинку без двери и снова убедился, что все моторные рефлексы в норме. Судя по запаху, здесь было принято мочиться мимо унитаза, но он себе такого хамства не позволил. Погоняв по раковине скользкий обмылок, Петр умудрился-таки вымыть руки, потом ополоснул лицо и, собравшись с духом, поднял голову к зеркалу.

За ржавыми разводами в темном стекле проявилась небритая, слегка одутловатая, но, в общем-то, приличная физиономия. «Лет тридцать пять», — оценил Петр, замирая в надежде на чудо. Нет, не вспомнить. Обычная морда: карие глаза, короткие пшеничные волосы. Нос с маленькой горбинкой — не от родителей, а от... ну, ну! Нет, никак. Знает, что нос ломали, причем два раза, но где и когда...

Он оторвался от зеркала и с тоской оглядел сортир. Четыре гнезда, разделенные низкими перегородками, лампочка без плафона. Замазанное известкой окно — за ним угадываются темные стальные прутья, такие же, как во всех других окнах этого заведения. Стены раскорябаны показушными психоделическими надписями типа «кто Я?» — не иначе, Вовчика работа или его друзей-симулянтов.

Не хотят идти в армию, гады. И правильно. Армия — это война, а война — это...

Ну?!

Перед глазами пронеслось что-то серое — дым? гарь? — пронеслось и схлынуло. Не оставило ничего.

Петр погладил раму и осторожно выдвинул шпингалет. Пожелтевший бинт на щелях вырвался вместе с окаменевшей краской; петли взвизгнули почище сирены, но поддались. Так и есть, решетка. Обычная арматура, десяточка. Ну, положим, найдется у Гитлер Югенд пилка для ногтей, так это — месяца два. Ножовка в больнице, конечно, имеется, но до нее еще надо добраться. Петр прислонился лбом к прутьям. Второй этаж. Высокий. Сначала подумал — третий. Нет, второй. Ну и что? Если умеючи, то можно, а он... он это умеет. Вот фамилию свою не помнит, морду собственную впервые увидел, а как с третьего этажа сигать — знает. Доводилось.

Кто я?

Нет, не теперь. Бежать — дело хорошее, но лишь при условии, что есть куда. Вспомнить. На это нужно время.

Время... Петр тяжело вздохнул. Ведь завтра будет то же самое — все с нуля. Он так и состарится в психушке, день за днем изнуряя память, каждое утро знакомясь и с Ренатом, и с гроссмейстером Полонезовым.

Сзади зашаркали тапочки — Сашка. Прикрыв дверь, симулянт встал на унитаз и запустил палец в трещину под потолком. Из тайника медленно выползла сигарета, а за ней — две спички и крышка от коробка.

— Угостишь? — спросил Петр.

— Шизоидам не положено.

— Это шутка?

Сашка молча воткнул сигарету в рот и прикурил.

— Табачком не поделиться — грех, — заметил Петр.

— Одним больше. Не страшно.

Петр хотел попросить еще — с помощью слова «пожалуйста» и прочей культуры, но вовремя понял, что с Сашкой это бесполезно. Такие, как он, доброго отношения не ценят.

— Кто шизоид? — прорычал Петр, свирепо двигая челюстью. — Это я шизоид?

— К тому же тормоз.

— Тормозил твой папа, ясно?

По мере того как до Сашки доходил смысл сказанного, его брови поднимались все выше и выше. Когда они достигли середины лба, Петр плавно отклонился назад, и Сашкин кулак впечатался в нечистый кафель у зеркала.

— ...мать!.. — застонал Сашка, тряся разбитыми пальцами.

— Я только про отца, мать — это святое.

— Падла психованная!

Петр, не задумываясь, ударил его открытой ладонью в лоб, не сильно, но достаточно резко, так что затылок парня с глухим стуком воткнулся в стену.

— Ухммм... — произнес тот, опускаясь на корточки.

Сигарета вывалилась из раскрытого рта и упала на сырой пол рядом с подозрительной белесой лужей. Курить, конечно, хотелось, но все же не настолько.

— Больные! В столовую! — заверещала в коридоре Гитлер Югенд.

Петр набрал в ладони воды и выплеснул Сашке в лицо.

— Пойдем, завтрак пропустишь, — миролюбиво сказал он.

— Ты этот, что ли?.. Из горячих точек?

— Спроси чего полегче.

— Ах да. Зачем сразу махач устраивать? Не мог по-человечески?

— Так быстрее. Ведь правда?

Сашка что-то промычал и, взявшись за протянутую руку, поднялся.

— Нычку видел? Бери, если надо. — Он сунул опухающую кисть под кран. — Ты кто, боксер или каратист?

— Не знаю я. Не знаю.

— Ах да. Но, наверно, кто-то из этих.

Петр не ответил. Он предпочел бы помнить не руками, а головой, но Сашку это вряд ли волновало.