Читаем Скала и ручей онлайн бесплатно

Перевал Ястребиный, окрестности вершины Менгу-Тау. Высота 3200

Лето скоро закончится. Ночи становятся долгими и холодными, а утром трава серебрится инеем, и мои ботинки сохнут дольше обычного. Иногда, на высоте больше трех тысяч, я просыпаюсь под хруст снега и не могу сразу выйти из палатки: приходится открывать молнию осторожно и руками раскапывать снег.

Так давно уже не было тепло. Утром втискиваю ноги в мерзлые сапоги, ботинки отогреваю возле горелки. Шланг за ночь замерзает, газ в баллонах тоже, если не брать его в спальник. Рюкзак и штормовка хрустят от наледи.

Горные реки не замерзают никогда, лишь превращаются в крохотные, слабые ручьи и бегут со скал тонкой, едва живой лентой. Хватает напиться, вымыть руки и кружку. Ледники тают все меньше и к концу сезона мало питают свои реки. Август я не очень люблю: он похож на медленное увядание. Но именно слабость рек позволяет мне находить камни и открывать новые шурфы: вода уходит, обнажая неплохие месторождения, скрытые от глаз. В поселке мне делать нечего, а работа на этот раз затянулась. Каждое утро я просыпаюсь с крепко сжатыми кулаками и долго держу руки под одеждой, чтобы хоть как-то их отогреть. Согреться еще помогает письмо. Надеюсь, ты разберешь мои замороженные каракули.

Камней здесь все меньше. Охотники растаскивают их и продают в ювелирные дома за один поход, поэтому мне приходится забираться все дальше и выше. Интересно, дойду ли я когда-нибудь до Небесного престола? Говорят, что там самые чистые и сильные камни, но оттуда мало кто возвращается.

Я немею, поверив словно

В риск на каменном краю

И в ледяную немногословность,

Так похожую на твою.

И с протянутыми руками

В этой каменной стране

Я бы навек обратилась в камень,

Чтобы ты поклонялся мне.

Ада Якушева

Аршат, 20 июля. Высота 1400

Раннее утро лениво и сонно раскинулось в поселке, позолотив первыми лучами солнца темные окна домов, пыльные крыши и зелень. Тишина стояла такая, что хруст мелкого щебня под тяжелыми ботинками слышался, как движение огромных челюстей. За одним забором залаяла собака, но даже не удосужилась вскочить на крышу будки. Поселок медленно просыпался.

По пустующей грунтовой дороге шагал мужчина с походным рюкзаком за плечами. Трекинговые палки, почти не нужные на равнине, он держал в одной руке, вторая была занята небольшим холщовым свертком, небрежно перевязанным бечевкой. Размашистым, но не поспешным шагом он дошел до поворота и, просунув руку через забор, открыл калитку. И он точно знал, что за это его никто не осудит: за много дней он успел стать в этом доме своим.

Большой гостевой дом из крупных желтых бревен бодрствовал уже давно: из прихожей раздавались негромкие, приглушенные голоса, глухой звон посуды, шорох шагов в тапочках по дощатому полу. Сбросив рюкзак и ботинки, гость прошел в самую большую комнату. Пахло жареным тестом и маслом, во главе большого стола поблескивал начищенными боками самовар с трубой и вязанкой сушеных трав под крышкой — для аромата, за столами поменьше уже сидели постояльцы: кто по двое, кто целой семьей с маленьким ребенком, который все норовил ухватить из общего блюда горячие боовы [1]. Мать мальчишки, совсем молоденькая и веселая, легонько хлопала его руке и смеялась. Отец семейства невозмутимо хлюпал горячим бульоном.

— Амитофо́, Наран, — негромко поприветствовал гость, лавируя между отдельными столиками. Женщина в пестром платье, раскатывая тесто большими, сильными руками, по локоть засыпанными мукой, обернулась с приветливой улыбкой:

— Амитофо, Ринат. Ай, ты опять всю ночь не спал… Тебе как обычно?

— Да.

Минуя заспанных, медлительных посетителей и шумные столики, он прошел в самый угол столовой комнаты, где у стены на мягких подушках удобно устроился человек в необыкновенно парадной для поселка одежде: темный пиджак, выглаженные со стрелками брюки, рубашка, от духоты расстегнутая едва ли не на половину.

Завидев гостя, он отвлекся от телефона и приветливо махнул рукой. Тот только сдержанно кивнул и сел напротив. Они казались полной противоположностью: один — одетый с иголочки с роскошной небрежностью, которую позволяют себе люди, знающие, что в любых обстоятельствах выглядят превосходно; другой — худой, загорелый, с заросшим и обветренным лицом. Черная флисовая кофта висела на его плечах, как на вешалке, закатанные рукава обнажали неожиданно сильные, жилистые руки с деревянными браслетами и парой плетеных фенечек. Кое-где прожженные серые штаны были заправлены в высокие легкие сапоги, стянутые шнурком вокруг голени.

Он давно забыл, что такое парадная одежда, выходной костюм и богатые, роскошные наряды. Роскошью для него стал сон в постели и горячая баня, выходом в свет — редкие поездки в большой город, а флисовые кофты, легкие спортивные футболки и брюки из непромокаемой материи, казалось, давно приросли, стали второй кожей.

— Говорили, ты сгинул в тайге, — прищурился гость.

— Не дождетесь.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием. До белизны стиснув руку старого знакомого и задержав ладонь чуть дольше положенного, Руслан пристально посмотрел ему в глаза, а потом указал широким жестом на стол, щедро уставленный сырными лепешками с золотистой румяной корочкой и каплями блестящего жира, большими тарелками, полными свежих хушуур [2] и банш [3], из глиняного кувшина кисло пахло тараком [4].

— Угощайся. Пока твой завтрак принесут, мой уже остынет.

— Не многовато для завтрака? — усмехнулся пришедший. — Стесняюсь представить твой ужин, в таком случае.

— Салхитай-Газар [5] славится своей кухней. Грех не попробовать, — подмигнул Руслан и сам щедро плеснул тарака в пустую миску, придвинул к угрюмому собеседнику. — Как прошла твоя охота?

— Не жалуюсь.

Вместо ответа он хотел было выложить на стол холщовый сверток, предварительно закрыв его от любопытных глаз кувшином и блюдом огромных хушуур, но не вовремя подоспевшая хозяйка с широкой улыбкой ловко вставила на освободившееся место небольшую плетеную корзинку, устланную вышитыми салфетками и до самого бортика заполненную еще дымящимися боовами. Крупный колотый сахар таял прямо на жареных узелках теста, медленно стекая на салфетки мутными тягучими каплями.

— Спасибо, Наран. Обожаю твою выпечку.

— Кушай, Ринат, пока горячие. Худой стал, что твоя палка.

Поблагодарив хозяйку улыбкой, гость подцепил горячий боов двумя пальцами, с аппетитным хрустом отправил в рот. Руслан не преминул пошутить:

— Ну наконец-то, а я уж думал, ты начал питаться воздухом и солнечным светом.

— Вы же сами обозвали таких, как я, сорной травой. Вот, фотосинтезирую, — невозмутимо пожал плечами собеседник. Сверток перекочевал на край стола, и глаза Руслана жадно сверкнули: россыпь сиреневых, фиолетовых, лиловых и розоватых камней мгновенно приняла на себя лучи солнечного утра, засияла, заискрилась всеми оттенками. Розовый плавно перетекал в синий, фиолетовые прожилки в простом белом кварце блестели манящей глубиной, мелкие кристаллы, вкрапленные в хрусталь, казались парящими в воздухе.

— Вижу, ты тут неплохо обжился. А столицу, поди, и не вспоминаешь, — Руслан взглянул на него исподлобья, и тот нахмурился, услышав про столицу. — Наверно, хорошо платишь местным проводникам, что они тебе показывают такие жилы. Я бы намного больше заплатил. Только покажи, кому.

— Я нахожу их сам, — нахмурился Ринат. Руслан снисходительно усмехнулся и откинулся на подушки:

— Да хоть черт или дьявол тебе их приносит из преисподней, мне плевать. Главное, что они у нас есть. Сколько хочешь?

— Семь тысяч золотом.

Руслан, до этого расслабленно жевавший бууз, вдруг поперхнулся и медленно вытер лоснящиеся губы:

— Сколько⁈

— Семь тысяч золотом, — спокойно повторил Ринат. — Это нормальная цена за то, что я рискую жизнью каждый день.

— Ты совсем одичал в своей тайге? Семь тысяч у меня ювелиры не получают. Золотом! Ха! Да ты этим золотом всю сотню литров рюкзака набьешь, если залезешь подальше в горы!

Ринат поднялся, так и не съев свои сладости, резким движением завернул грубую холстину. Руслан невольно потянулся к роскошной аметистовой россыпи, но та блеснула и пропала за пазухой у охотника. Ринат одернул флиску:

— Извини, не склонен доверять людям.

— Дикарь, — процедил сквозь зубы Руслан. — Оставь. Ты ошалел, конечно, но я заплачу, так и быть.

— Я тебе кое-что покажу.

С этими словами Ринат прошел к своему рюкзаку, поискав в основном глубоком отделе, вытащил из глубины нечто продолговатое, завернутое в пакет, сквозь который виднелись растертые сушеные травы. Сквозь вкусный запах жареного масла и жженого сахара потянулись чужеродные, тонкие и пронзительные ароматы горного разнотравья. Ринат небрежно бросил пакет Руслану.

— Не хотел доставать эту штуку сейчас, но, раз уж зашла речь о стоимости моей жизни и этих камушков…

Руслан прищурился, проглотил, наконец, бууз, осторожно развернул пакеты, отчего аромат трав проник в горло и заскребся там едкой горечью. Все это было сделано для того, чтобы приглушить тяжелый, мерзкий запах крови и сгнившего мяса. Поперхнувшись, Руслан отшвырнул от себя сверток, вытирая дрожащие руки тряпкой. Глаза его испуганно забегали, полные, сытые щеки затряслись то ли от гнева, то ли от ужаса:

— Ненормальный идиот! Зачем ты это принес⁈ Я в курсе, что они существуют! Здесь тебе не лес, люди вообще-то наслаждаются, едят!

— Не кричи, — нахмурился Ринат. — Это всего лишь рог. Можешь повесить его у себя в кабинете, если хочешь.

— Да он мне в кошмаре приснится! Правду говорят про вас — чокнутые…

Немного отойдя и отдышавшись, бизнесмен принялся большими, жадными глотками хлебать холодный тарак, морщась, но все равно косясь на жутковатый трофей. Вид большого, изогнутого рога чудовища с кляксами засохшей крови и обрывками кожи и шкуры впечатлил его, но отнюдь не восхитил. О существовании айдасов [6] знали все, ими пугали маленьких непослушных детей, они снились по ночам особенно впечатлительным туристам и заблудившимся путникам.

Считалось, что победить айдаса невозможно, потому что никто точно не знал, как он выглядит и какие против него существуют средства — но Ринат был одним из немногих смельчаков, которому это удалось. Другой такой же опытный таежник, старик Хуран, делал из рога и кости зверя затейливые украшения и музыкальные инструменты и продавал задорого, но Ринат о своих достижениях не рассказывал и тем более не обращал их в деньги. Для него это не было ни забавой, ни проверкой собственных нервов: он понимал, что играет со смертью, а смерть не устраивает проверок. Она только забирает то, что должна, и никогда ничего не отдает взамен.

— Пусть приснится пару раз, может, научишься ценить что-то, кроме собственного кошелька, — хмыкнул охотник. — Ну так что, берешь аметисты, или я их на большом базаре девчонкам-туристкам продам?

Успокоившись, бизнесмен уселся обратно, подпер кулаком подбородок. Семь тысяч золотых за мешочек аметистов отрывать от сердца ему не хотелось, но он знал, как тяжело добывать их в этих местах. Глухая тайга принимала охотников с распростертыми объятиями, заманивала красотой, тишиной и покоем первозданной, нетронутой природы, а потом, почувствовав жертву в своих сетях, начинала играть с ней, да порой так жестоко, что с охоты за драгоценностями возвращались далеко не все.

Поэтому охотников за драгоценностями уважали и всячески берегли. Никто не знал, откуда берутся их способности, но считалось, что они обладают особым чутьем и неведомой силой везения: то ли их хранят местные боги за добрую карму всего рода, то ли это дар горных духов. Они чувствовали камни, могли безошибочно определить жилы золота, алмазов, рубина, граната и многих других минералов. Но больше всего на рынке ценился аметист. Одних он привлекал мистическим, волшебным блеском разных оттенков от нежно-розового до глубокого фиолетового, другим мог очистить кровь и укрепить здоровье, а наиболее просвещенные считали, что самые дорогие, высокогорные аметисты осыпались с Престола — дома всех богов, когда тот обрушил свое земное воплощение и сделался небесным. Поэтому аметисты, добытые выше всего, и ценились дороже: они помогали достичь просветления и приблизиться к Верхнему миру.

С тех пор многие пытались ради особо ценной наживы забраться повыше и подальше, но горы не пускали алчных: большинство из них погибало по дороге, выжившие сходили с ума. Охотниками становились те, кому горы открывали свои секреты. А секреты стоят порой слишком дорого. Своему дару некоторые охотники и сами были не рады, но отказаться от него не могли: так уж пожелала природа.

— Пять тысяч, — хлопнул ладонью по столу Руслан. Ринат сверток не вернул, вместо этого закинув в рот еще одну хрустящую боову.

— Семь тысяч золотом. Ни тенге [7] меньше.

— Проклятье, да ты меня ограбить хочешь! — воскликнул Руслан и яростно потер взмокшую лысину тряпицей. Его правый рукав задрался, лучик солнца зацепился за что-то блестящее, и бизнесмен поспешил одернуть рубашку, но в обманчиво-мягких ореховых глазах Рината промелькнула насмешка.

— Знаешь, как говорят местные? Алтанай саана гуулин гараба. За золотом скрывается медь. За сколько ты купил эти часы? Одна, две тысячи? Для местных это целое состояние, они о таком и мечтать не могут. А ты не хочешь, чтобы я видел твой достаток. Не хочешь — не плати, я страдать не буду. Продам какому-нибудь шаману. Очищу себе карму и буду собирать камни еще легче. А ты не поставишь партию вовремя, встанет производство, появятся долги…

— Прекрати, — буркнул Руслан. Теперь ему и вовсе не лез кусок в горло. — Шесть тысяч.

— Семь. Или уходи. И возвращайся, когда накопишь.

Ринат был необыкновенно легок и насмешлив. Поняв, что в этот раз удача переговоров не на его стороне, Руслан вздохнул, выхватил из сумки кошелек, вырвал из договорной книги страницу, быстро набросал что-то, обвел в кружок цифру «7000» и поставил свою подпись. Толкнул листок к охотнику так, что тот едва не соскользнул со стола. Но ловкости Ринату было не занимать, и он, тоже расписавшись, без улыбки перевязал холщовый сверток бечевкой и передал дельцу. Тот все еще хмурился: жалел денег на горсть камней, пусть такую значительную, но все же.

Сверкнув в последний раз, аметисты пропали в сумке у бизнесмена. Руслан легально вывозил из Салхитай-Газара за границу драгоценные камни и перепродавал их в ювелирный дом, где из них изготавливали особо ценные украшения ручной работы. Он брал камни только у проверенных, сильных охотников, которые добывали их не в низовьях рек, а на высоте больше двух тысяч над уровнем моря.