Читаем Системный Рыбак – 17 онлайн бесплатно

Глава 1

Незнакомец остановился в двух шагах от меня.

— Господин Винтерскай. — Он поклонился по этикету для человека без титула, но при деньгах. — Тобиас Рикке, поверенный дома Клейн. Примите моё искреннее сочувствие. И передайте его господину Дайлу, когда он будет в состоянии слушать.

В его словах звучало неподдельное сочувствие. Вот что было противнее всего. Голос шёл без запинки, взгляд держался на мне, пальцы лежали на полях шляпы. Приди сюда сейчас дознаватель Ринн со своей папочкой, она записала бы всё дословно и не нашла бы в протоколе ничего, кроме сочувствия соседа.

— Благодарю, — сказал я.

— Дом Клейн скорбит вместе с городом. — Рикке повернулся к огню и вздохнул. — Знаете, что меня всегда огорчало в моём ремесле? Закон прекрасно защищает имена. Титулы, гербы, ученические знаки. Ваш медальон, к примеру.

Он задержал взгляд на фениксе с семью перьями у меня на груди.

— Ни один суд, ни одна гильдия, ни один дом в здравом уме не тронут человека, который его носит. Ваша жизнь и ваше положение защищены лучше, чем у половины советников города.

Рикке выждал пару секунд.

— А вот дома друзей закон защищает куда хуже. — Рикке свёл брови. — Частное строение. Пересохшие за лето балки. Старая проводка духовных ламп. Медальон тут бессилен, и это огорчает меня как юриста. Господин Дайл страховался?

— Нет.

— Жаль. Очень жаль. Я бы на вашем месте пересмотрел договоры по остальным объектам. Ресторан, пивоварня, склады. Пока есть время.

Пока есть время.

Он сказал это вежливо, с заботой и прямо в глаза. Мне давно не было настолько спокойно.

Когда орут и машут руками, ты злишься. Когда с тобой разговаривают вот так, злиться перестаёшь совсем. Злость мешает думать, а выяснить предстояло многое: сколько у них людей, где мастерские, кто возит, кому платят, где узкое место. Ярость подождёт.

— Господин Рикке, — сказал я громко.

Достаточно громко, чтобы слышала половина улицы. Люди у ограды перестали передавать вёдра.

— Обвинять я никого не буду. У меня нет доказательств, а без них обвиняют только дураки и покойники. Поэтому скажу при всех одну вещь, чтобы потом никто не удивлялся. За это заплатят. Все, кто приложил руку, каждый по своей доле, до последнего медяка. Я всю жизнь плачу по счетам сам и выставляю их другим.

Рикке улыбнулся и поправил перчатку. Моя угроза его позабавила.

— Похвальная твёрдость, — сказал он и надел шляпу. — Всего доброго. Семье Дайл моё почтение.

Он развернулся и пошёл прочь. Слуга поспешил следом с табуретом, который так и не понадобился.

Рикке уходил через толпу, а в голове у меня уже собиралась опись.

Дом сгорел за час. Состав закладывали заранее, по всему периметру, снизу под плинтус, как говорил Бертольд. Значит, внутри кто-то побывал. Значит, состав где-то купили или сварили. А всё, что варят и продают, оставляет след: расписка, опись, возчик, накладная. Огонь можно сделать бесследным. Бухгалтерию — никогда.

Огонь за спиной осел и через несколько минут погас сам. Просто доел всё, до чего дотянулся, и выгорел до дна вместе со всеми уликами, которые могли бы остаться на пепелище.

Работа мастера. Сволочь, но мастер.

Дальше я работал. В такие моменты во мне включался шеф на вечерней раздаче: говори коротко, назначай ответственного, ставь срок.

— Освальд, вези семью на доки. Конторская часть, верхние комнаты: там тепло и есть печь. Бабушку в дальнюю, с окном на реку, она любит воду.

— Слушаюсь, господин Винтерскай.

— Бертольда в лекарскую палату, потом туда же. Он завтра попробует встать к плите — ты его не пустишь.

— Разумеется, не пущу, — отозвался Освальд с достоинством человека, который уже мысленно запер кухню на засов.

— Морган. Завтра в девять доклад по страховкам и договорам. Что можно застраховать — страхуем. Что нельзя — охраняем.

— Записал, — сказал Морган.

Голос у него сел, зато фраза вышла привычная, и ему явно стало легче.

Каталина приехала к вечеру и минут сорок ползала по остывающему пепелищу с ножом и склянками. Выбралась перемазанная сажей по локоть и очень довольная, что для неё было странным сочетанием.

— Спёкшийся грунт под фундаментом, — сказала она, тряхнув склянкой. — Состав сожрал сам себя, но грунт под ним схватился коркой. Внутри кое-что осталось. Через два дня назову основу и мастерские. Полный разбор займёт декаду.

— Даю девять дней.

— Значит, девять. — Она посмотрела на меня искоса. — Ты слишком спокойный. Мне это не нравится.

Последним я нашёл Адриана Лирмонта.

Он приехал ещё днём, привёз двадцать человек и с тех пор молча таскал вёдра вместе со всеми, что для наследника дома Лирмонт вообще-то не по чину. Я отвёл его к воротам и вложил ему в руку конверт с оттиском переплетённых змей.

— Не вскрывать, — сказал я. — Ни завтра, ни через неделю. Я передам слово. Услышишь — вскрываешь и делаешь всё, что написано.

Адриан посмотрел на конверт. Потом на меня.

Обычно он в таких случаях орёт «Ше-е-еф!» и хохочет на весь квартал.

Сейчас он молча сунул конверт за пазуху и застегнул куртку на все пуговицы.

Следующие восемь дней прошли тихо.

Тихо в том смысле, что никто больше ничего не поджёг. По остальным статьям нас прижали всерьёз. Сорвалась поставка льда, перекупили сразу троих возчиков, управа прислала проверку мер и весов, а по рынку опять пополз слушок про рыбу с душком.

Лёд заменили ящики с морозильным составом Каталины, и вышло дешевле. Возчиков заменил Визирь, который взял доставку на верхний ярус с оплатой рыбой. Заодно он привёл нескольких взрослых орлов из соседних гнёзд; после недолгого торга мыслями-образами мы договорились ещё об одном ночном вылете всем звеном. Оплата, разумеется, тоже рыбой. Проверяющим я устроил обед на восемь персон. Немолодой чиновник полдня рассказывал со слезой про уху, которую варила его мать. Про рыбу с душком в городе больше не говорили.

Клейны молчали. Рикке нигде не появлялся. Дом Клейн соблюдал траур столько, сколько требовали приличия.

Пепелище я выкупил у Дайлов на пятый день. Именно выкупил, по оценке городского землемера. Морган спорил два часа, а Майя закончила спор одной фразой: «Морган, мальчик хочет заплатить. Возьми, иначе он всю ночь спать не будет». Артель Тибора вышла на площадку на седьмой день. Я собирался поставить там дом, в который Дайлы въедут и забудут, что когда-то лишились прежнего.

По ночам я работал с рогами.

Восемь пар рогов Железного Оленя Адриан за три дня собрал по звероводческим хозяйствам региона. Каждый комплект — два шага в размахе, десяток отростков на каждом роге. Багровая неоновая краска в три слоя. Слизь строительной улитки в горшках под мокрой тряпкой: она схватывает сразу, зато дозревает полсуток, и это надо было учесть в графике. Возился я с ними по ночам в дальнем ангаре, потому что днём такую мастерскую людям лучше не показывать.

Сроки я тоже держал в голове. До пробуждения родословной оставалось меньше восемнадцати дней, и огонь под кожей поднимался каждую декаду всё злее. До конца обещанного демонам двухнедельного срока оставалось пять дней. Багрот сказал: «Две недели, не больше», — и я почему-то был уверен, что тысячелетний командир легиона умеет считать не хуже меня.

Значит, тянуть некуда. Оставалось найти ночь, когда в сквере не будет ни людей, ни стражи.

Утром девятого дня в контору принесли записку из Академии.

Элиза прочитала её у окна. Плечи у неё застыли. Новость поганая. Она сложила листок вчетверо и убрала в папку, к накладным.

— Что там?

— Ничего важного. По орехам за декаду: четыре бочонка первого сорта, два второго. Ортвин пишет…

— Элиза.

Она замолчала. Потом достала листок обратно и молча положила передо мной.

Писал некий Андре Капунетти. Однокурсник, назначенный ей в партнёры для церемониального выхода и первого танца ещё месяц назад, когда бал переносили. Письмо составили безупречно. Глубочайшее сожаление. Непредвиденные семейные обстоятельства. Уверенность, что госпожа Дайл найдёт достойную замену в оставшийся срок.

Оставшийся срок составлял десять часов.

— Капунетти держат два склада в нижнем ярусе, — без запинки произнесла Элиза. — Оба арендованы у дома Клейн.

Вот и всё объяснение. Никто ничего не приказывал. Просто в городе стало известно, что дом Дайл нынче горит, а дом Клейн нынче скорбит, и умные люди сделали выводы.

Можно сжечь человеку дом. Громко, дорого, со следами. А можно вот так, бумажкой на четверть листа, отнять у девчонки единственный вечер, которого она ждала с четырнадцати лет. Стоит бесплатно, следов ноль, виноватых нет. Даже похлопать захотелось.

— Ничего страшного, — сказала Элиза, забирая листок. — Схожу одна. Многие приходят без пары.

— Немногие. И ты не пойдёшь одна.

Она вскинулась.

— Пойдёшь со мной, — сказал я. — Выход и первый танец за мной. Если, конечно, госпожа управляющая не считает, что я испорчу ей вечер.

Элиза открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Ты умеешь танцевать? — выговорила она наконец.

— Обижаешь. — Я пожал плечами. — Я умею всё, чему меня когда-то заставили научиться.

Учился я один раз, зато с полной отдачей. В прошлой жизни мне надо было попасть на закрытый ужин к одному человеку, а туда пускали только парами. Три недели, зеркало и злая пожилая дама, которая била меня веером по локтю. Веер я ей потом простил.

— Ив, — сказала Элиза. — Ты понимаешь, что там будет Корделия?

— Понимаю. Ей же хуже.

Вечером за нами приехала карета. Бабушка Майя, которая ещё девять дней назад собиралась на бал сама, в итоге осталась на доках с Морганом. Сказала, что танцевать ей теперь не с руки, а вот волосы Элизе укладывала два часа лично.

До этого я подходил к Академии максимум на соседнюю улицу: серая коробка на третьем ярусе, вросшая в скалу, с узкими окнами и двором, в котором вечно кто-то кого-то гонял по кругу. Днём эта серая коробка обещала сделать из тебя полезного члена общества без наркоза.

Сегодня её было не узнать.

Подъездную дорогу закрутили спиралью, а по краю зажгли цепочку духовных камней. Кареты поднимались по светящейся дорожке. Мраморную лестницу мыли дважды за час: бальные туфли, в отличие от сапог, грязи не прощают. Из дверей било светом, музыкой и запахом духов пополам с горячим воском.

Дворцовый фасад кончался за третьей колонной. Там всё так же висела забытая доска объявлений с расписанием пересдач и приказом взыскать ущерб с некоего Тумаса Б. за порчу инвентаря.

На один вечер Академию превратили в настоящий дворец, однако учебные коридоры всё равно пахли воском, мелом и потом.

Наша карета встала у лестницы. Я вышел первым и подал руку.

Элиза спустилась на мостовую, и разговоры на лестнице оборвались один за другим.

Тёмно-синий шёлк с серебряной вышивкой по подолу, серебряная пряжка на туфлях. А я стоял рядом в строгом чёрном, и на груди у меня поблёскивал феникс с семью разноцветными перьями.

Люди на лестнице смотрели на Элизу. Потом на медальон. Потом обратно на Элизу — и уже совершенно другими глазами.

— Дыши, — негромко сказал я. — Ты шла сюда девять дней. Точнее, четыре года.

— Я дышу, — соврала Элиза.

Зал я оценил за один проход, пока мы шли от дверей к столам. Знать у окон, где прохладнее. Преподаватели у дальней стены, поближе к выходу. Выпускники в центре, кучками по факультетам. Закуски скромные, зато вина не пожалели: явный признак того, что смету урезали в последний момент.

Корнелиус Вейл говорил недолго.

Глава города поднялся на возвышение, оглядел зал, и зал заткнулся сам, без всяких напоминаний. Практик третьей ступени, когда ему нужно, занимает помещение целиком.

— Вы отучились, — сказал он. — Город потратил на вас деньги и время. Теперь ваша очередь. Работайте так, чтобы через десять лет мне не пришлось объяснять казначейству, куда ушли эти деньги. Танцуйте.

И сошёл вниз.

Вот за это с Вейлом удобно. Ни одного лишнего слова.

Ударили струны. Пары потянулись в круг, и распорядитель начал объявлять имена.

— Госпожа Элиза Дайл. Сопровождающий…

Он запнулся, глядя в список, где стояло вычеркнутое имя.

— Ив Винтерскай, — произнёс я.

По залу прошло движение. Тихое, вежливое, но отчётливое.

Я вывел Элизу в круг.

На первых двух шагах пальцы Элизы заледенели в моей ладони, спина одеревенела, а взгляд упёрся строго в моё плечо. Зал для неё оставался где-то сбоку.

На третьем такте что-то щёлкнуло.

Она поймала ритм. Плечи опустились, подбородок пошёл вверх, пальцы перестали дрожать. К середине круга Элиза держалась так же уверенно, как вела бы отчёт по плантациям, а на повороте у окон впервые за девять дней засмеялась.

Я выигрывал бои на арене. Я брал верх в битве алхимиков у Гильдии. Я поднял из пепла торговый дом и построил на реке дело, которое кормит две сотни человек. И вот сейчас, под скрипки, фальшивившие на верхах, все эти победы стоили ровно столько же, сколько улыбка человека, который четыре года ждал этого вечера и уже успел с ним попрощаться.

Дорого. Но, чёрт возьми, оно того стоило.

Музыка смолкла. Мы поклонились, зал похлопал, и я отвёл Элизу к столам, где нас уже ждали.

Их было трое, и ждали они явно не меня.

Корделия Клейн стояла посередине, расправив плечи и вздёрнув подбородок. Вот только веер она сжимала до побелевших костяшек.

Соня Альмер справа говорила приятные вещи, но после каждой фразы косилась на дверь: разрешения радоваться ей ещё не выдали.

Слева стояла Матильда Святогус, и вот ей было по-настоящему весело. Поэтому от неё и следовало ждать самых ядовитых шпилек.

— Элиза! — Матильда обняла её, едва касаясь. — Ты прелестно танцевала. Мы так за тебя переживали. Такое горе. Ты теперь где живёшь, милая?

— На доках, — спокойно ответила Элиза.

— На доках, — с преувеличенным восхищением повторила Матильда.

— Платье просто чудесное, — вставила Соня. — Прошлогодний фасон Розетты? У неё очень достойные вещи для своей цены.

— Достойные, — согласилась Элиза. — Сто серебряных. Я заплатила из собственного жалованья.

Все замолчали. В этом кругу назвать цену платья вслух считалось верхом неприличия.

Корделия развернула веер.

— И всё же тебе повезло, — мягко проговорила она. — Кавалера ты нашла в самый последний момент. Пусть и одолженного у собственного нанимателя. Господин Винтерскай, вы чрезвычайно добры к своим служащим.

Я открыл было рот.

И закрыл.

Потому что Элиза чуть повернула голову и бросила на меня короткий взгляд: не лезь.

Ну, не лезу.

— Господин Винтерскай мне не одалживался, — сказала Элиза. — Он пришёл, потому что я его попросила. А что до нанимателя: за эту декаду я подписала три договора с домом Лирмонт и приняла шестую бочку орехов Девяти Жил с плантаций, которыми управляю сама. В прошлом году эти плантации принадлежали твоей семье, Корделия. Урожай с них был вдвое меньше.

Веер замер.

— Ты наверняка знаешь цифры лучше меня, — вежливо добавила Элиза. — У вас в доме их наверняка обсуждали.

Соня принялась с предельным вниманием изучать свой бокал. Матильде стало ещё веселее, только теперь уже по другому поводу.

— И насчёт дома спасибо за заботу, — закончила Элиза. — Новый уже строят, артель Тибора вышла на площадку на прошлой декаде. Заходи на новоселье. Я пришлю приглашение.

Она улыбнулась, склонила голову на предписанный этикетом угол и отвернулась.

Я допил вино и поставил бокал.