Читаем Система онлайн бесплатно

– А чем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Не знаю, не думал…

– Как так? Тебе уже столько лет, ты такой высокий и крепкий, а всё ещё не знаешь?

– Не знаю, мне и так нравится.

– Но ведь ты понимаешь, что так не может продолжаться вечно, каждый чем-то становится через какое-то время.

– Неправда, не каждый, можно и так простоять, просто наслаждаясь жизнью.

– А вот и нельзя, посмотри вокруг! Одни сломались, другие заживо сгорели, третьих вырубили как лишние элементы, а кто-то сгнил…

– Ну что ты ко мне привязалась?! Что об этом разговаривать – не всё ли тебе равно пока что? Живёшь – и на том спасибо. А кем уж ты там хочешь стать – вот ведь дурацкие вопросы!

– Ладно, тогда скажи, чего ты больше всего боишься?..

– Час от часу не легче. Ничего другого придумать не можешь, чем бестолковые вопросы задавать? Задавай кому-нибудь другому.

– Я задавала, все всё разное отвечают. И это так интересно!

– И что интересного, например?

– А вот, например, видишь, та Липа непременно хочет стать скамейкой в парке. Она очень хочет – чтобы потом и среди деревьев стоять, и вроде бы и для людей. А древесина у Липы слишком мягкая, поэтому скамейкой ей точно быть не придётся, ни в парке, ни ещё где. Представляешь, какое горе?

– Ну и что? Сделают из неё что-нибудь другое, прямо горе! Будет не скамейкой, а бочкой с вином, вполне себе даже весёлое будущее. Люди её будут во главе угла ставить, ни один праздник без неё не обойдётся.

– Всё ты шутишь…

– И совсем не шучу. Из Липы как раз делают плошки, ложки, миски, бочки – честное слово, мне ещё прадедушка мой говорил сто семьдесят лет назад.

– Раз прадедушка говорил, тогда верю. А знаешь, чем хочет стать вон та Берёзка? Вообще потеха! Лыжами! Она зимой видела людей на этих штуках и просто загорелась этой мыслью. Чтобы дерево и с такой скоростью перемещалось!

– И ничего смешного нет. Очень даже оригинально. Станет твоя знакомая Берёза многократным чемпионом мира по лыжному спорту. Зимой – работа, а всё лето – отпуск, по-моему, шикарная идея! А чем хочет стать вон тот Каштан? Не знаешь случайно? Не интересовалась?

– Интересовалась. Он совсем странный, видимо, потому, что очень красивый. Он хочет стать картиной!

– То есть как? Рамой?

– Нет, просто картиной. Видел, как художник приходил, поляну рисовал. И с тех пор считает, что художник обязательно вернётся и нарисует его, потому что он у нас на поляне – самое красивое дерево. Надо только подождать, когда цвести начнёт, хотя и это не обязательно – он у нас в любое время года совершенно неотразим.

– Да, и правда, интересно! Как у всех всё по-разному.

– А знаете, что я хочу, – в разговор вмешался молоденький Дуб, – дожить до тысячи лет! Чтоб меня вокруг оградили цепочками, приезжали ко мне толпы туристов, фотографировали и загадывали желания. И они бы обязательно исполнялись, потому что я дожил бы до тысячи лет!

– Да жуки тебя съедят раньше, – съехидничала Ива.

– А вот и не съедят, поспорим?

– Что с тобой спорить, с Дубом!

– Конечно, нечего. Ты уже в реку скоро опрокинешься совсем! И совсем ничего видеть не будешь.

– Прекратите базар! Как птицы, в самом деле, – вмешалась Лиственница. – Каждый из нас имеет право мечтать стать чем-то, пусть это даже самые невероятные мечты. И некрасиво смеяться над этим. Что, думаете, я, Лиственница, не знаю, что из меня делают шпалы, сваи, телеграфные столбы, – знаю. Моих бабку с дедом через три поляны от нас по осени видели? Стоят, родненькие, друг за другом. И провода на них нацеплены. Не самая красивая мечта, не самая завидная участь. Зато вместе, рядышком. Тут простояли вместе сто тридцать лет, такая любовь была, такие отношения! И Бог дал им ещё рядышком на другой поляне постоять. И от нас недалеко, что тоже, знаете, ещё заслужить надо!

Все как-то притихли, и в лесу на какое-то время воцарилась уважительная тишина.

– А знаешь, чего я больше всего на свете боюсь?..

– Чего?

– Бензопилы…

– Да… это чудовищно, не то слово. Не надо об этом думать…

– А зря вы так боитесь, – сказал старый Тополь, – это не менее печально, чем сломаться при шквальном ветре. Это даже лучше в какой-то степени. Тебя выбирают и потом используют – может, дом построят, может, корабль соорудят. А так рухнешь и будешь тут лежать, корнями своими пугая соседей. В лучшем случае на дрова потом растащат.

– А что, Тополь, вы не слышали, как она визжит и как летят опилки?

– Слышал. А ещё слышал, как стонут деревья, когда их ломает ветер. Вы ещё слишком молоды, но, поверьте мне, бензопила – это не самое страшное.

– Самое страшное – это пожар. Это всё, это конец для всех, – зазвенела серёжками Ольха. – И неважно, в лесу этот кошмар или в городе! Сгорит всё, чем бы ты ни был. Вот что самое страшное.

– Давайте не будем о страшном, – прервал старый Тополь. – Мы знаем, отчего случаются пожары, но не можем знать, для чего они случаются. И не нам об этом рассуждать.

– Какой вы, однако, философ. Наверное, книжкой хотите стать или карандашом? – встрепенулась Ольха.

– Вовсе нет, не угадали, уважаемая, – замялся Тополь, – всё гораздо проще. Я хочу, чтоб из меня делали спички.

– Хам! – бросила Ольха. – Я тут про пожары, а он… Гадкий, низкий, ужасно, просто ужасно!

– Ну что вы опять, в самом деле, – снова вмешалась Лиственница, – повторяю, каждый имеет право мечтать. И мечты необязательно должны совпадать со взглядами окружающих.

Солнце медленно садилось за их макушки, красиво подсвечивая разноцветные осенние листья. Сосна наклонилась к Ясеню и тихонечко спросила:

– Ты ещё не придумал, чем хочешь стать?..

– Не придумал… Придумай ты! Я так тебя люблю, что всегда хочу быть с тобой, а чем я буду – это уже неважно, – ответил Ясень.

– А знаешь, чем я хочу стать?.. – улыбнулась Сосна.

– Чем же?

– Виолончелью…

– Чем?..

– Это такой музыкальный инструмент, на нём играют прекрасную музыку… И я слышала, что её корпус делают из Сосны, а гриф из Ясеня, поэтому я давно уже об этом за нас двоих мечтаю…

В кабине локомотива было душно. Машинисты ехали молча – грохот вагонов и стук колёс не располагали к беседе. Фёдор – первый машинист, здоровенный крепкий мужик, сидел по своему обыкновению в чёрных очках и хмурил лоб. Дима – второй машинист, от нечего делать смотрел в боковое окно, пытаясь на этой скорости определить пейзаж, который сливался в единую кляксу. За их спинами на поворотах вилял огромный железный хвост товарняка с сыпучими грузами и цистернами с мазутом.

Неожиданно Фёдор сказал:

– Что-то не нравится мне звук сзади! Слышишь?

– Нет, звук как звук. Всё как обычно.

– Надо тормозить. Свяжись с диспетчером.

– Да нормально всё, доедем, осталось каких-то сорок пять километров.

– Я сказал: свяжись с диспетчером!

Товарняк отчаянно заскрипел и начал агрессивно толкать головной вагон в затылок. Пройдя приличный тормозной путь, состав наконец остановился и, резко выдохнув, зашипел.

Фёдор снял чёрные очки, взял колотушку для колёс и грузно спрыгнул на землю. Дима аккуратно вылез за ним. Они шли вдоль состава и проверяли колёса, всё было в порядке. Дима начал раздражаться.

– Попадёт нам с тобой за ложную тревогу, Фёдор. От графика отстали, другие из-за нас тоже стоят. Сейчас бы уже к сортировочной подъезжали.

Фёдор молча шёл своей тяжёлой походкой и продолжал стучать колотушкой. Когда состав закончился, он продолжил, не оглядываясь, идти по рельсам. Через пару километров он остановился, что-то разглядывая, после чего пошёл назад. Дима уныло сидел на рельсах и ждал.

– Ну что там?

– Размыло дорогу, и рельса одна висит почти уже в воздухе, надо ремонтников вызвать.

– А как ты это услышал?!. – потрясённо произнёс Дима.

– Ну как… звук другой в этом месте был, такой пустой, как если по стенке бьёшь, а там полость. Звони диспетчерам, пусть ремонтники приезжают, а мы поедем дальше, у нас всё в норме. Только медленно поедем, такое ещё и дальше может быть – дождей многовато было за это лето. Не хочется под откос навернуться на скорости.

Они влезли в кабину, ритуально проверили все датчики, сообщили о происшествии диспетчерам. Фёдор надел чёрные очки и отдал команду трогаться. Поезд дёрнулся, лязгнул железом, и они медленно поехали дальше.

– Не понимаю, как ты всё-таки это услышал… ты же спас следующий состав, понимаешь ты это? Тебя к награде должны! Ты и так у нас легендарный машинист, а тут вообще!

– Что-что? Легендарный? Не слышал такого, – усмехнулся Фёдор.

– Слушай, мы с тобой уже десять лет вместе ездим и никогда не разговаривали ни о чем, кроме работы.

Фёдор повернулся к Диме лицом, за очками не видно было, куда он смотрит, но казалось, что он видит его насквозь.

– Да, пожалуй, так, ты прав, – сказал первый машинист.

– У меня ребята спрашивают, как я с тобой сработался, что вроде с тобой непросто… и про очки эти уже достали своими вопросами!

– И что очки? – настороженно спросил Фёдор.

– Да ничего, говорю, стиль такой. К тому же они тебе идут. Какая им разница, далось тоже. Ты вот поезд спас, причём тут очки.

Фёдор промолчал. Засветилась лампочка, предупреждающая о светофоре, и он два раза отжал рукоятку бдительности.

– Тормозим.

– Да, в этом месте надолго обычно, – сказал Дима.

По одну сторону магистрали было бескрайнее поле, на которое медленно сползало солнце, с другой стороны был когда-то маленький посёлок. Покосившийся серый домик слабо напоминал об этом.

– А я здесь когда-то жил, – сказал Дима, – моё детство тут прошло.

– Да ну! – удивился Фёдор.

– Да, давно это было, моего дома уже нет давно. Развалился, а потом поджёг его кто-то. Вот только этот серенький домишко напоминает мне о детстве, когда мы тут стоим подолгу. И он уже так покосился сильно, что вот-вот упадёт совсем… Фёдор, а ты в детстве тоже мечтал стать машинистом?

– А то!

– А железная дорога у тебя была игрушечная?

– Была…

Фёдор снял очки и внимательно посмотрел на Диму. Никогда он не испытывал никакого интереса к своим напарникам. Не то чтобы ему было всё равно, с кем он ездит, нет, но второй машинист ему всегда казался такой же частью поезда, как кран или скоростомер. В каком-то поезде эта деталь удобнее сделана, в ином менее удобна, но думать о ней как об одушевлённом существе – никогда он не думал. Возможно, его напарники это чувствовали и в большинстве своём избегали с ним работать. Вот Дима этот как-то закрепился с ним.

– Мы с тобой сколько лет уже работаем вместе, Дима?

– Лет десять… Нет, двенадцать!

– Да… Порядочно…

– А почему вдруг спросил?

– Да так просто. Бежит время.

Дима смущённо заёрзал на месте. Ему казалось, что сейчас, когда они, можно сказать, прямо разговорились, уместно, наконец, спросить своего напарника про эти чёрные очки. Когда ещё представится такая возможность и Фёдор обратит внимание, что, кроме него, в кабине кто-то есть?

– Слушай, я вот никогда тебе не задавал никаких вопросов, я про тебя ничего не знаю, и тебе до меня дела нет, но всё же, скажи, зачем тебе эти чёрные очки? – осторожно спросил Дима.

Фёдор вздрогнул и нахмурился.

– Вот уж не ожидал этого вопроса от тебя, Дима. Просто так, такой стиль, сам же знаешь.

– А в темноте, ты ведь их и ночью не снимаешь?

– Ночью что в очках, что без – ничего не видно и так, – огрызнулся Фёдор.

– Неправда, разница есть ещё какая. Я сам пробовал как-то – когда прожектор светит, всё видно, а в очках всё мутное… вообще невозможно на скорости управлять.

– Управляю же. Поехали, светофор загорелся.

Фёдор резко сдёрнул со лба очки, нахохлился, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Прогудел длинный свисток, и они тронулись.

Дима не осмелился произнести что-либо ещё и отвернулся, уставившись в зеркало заднего вида. Колёса ритмично стучали всё быстрее и быстрее. Дима, не отрываясь, смотрел назад, на старый серенький домик, который, казалось, вот-вот упадёт от вибрации товарняка. Ему показалось, а может и нет, что действительно с последними проходящими вагонами домик не выдержал и рухнул. Дима совсем расстроился и, задумавшись, перенёсся куда-то совсем далеко, позабыв, что он на работе. Они снова ехали молча, каждый сосредоточенно думал о своём, как вдруг Дима вздрогнул:

– Фёдор, что-то не то, где мы едем? Я пейзаж не узнаю. У сортировочной должна быть берёзовая роща, и за ней зелёный забор начинается, а тут лес стеной стоит. Надо тормозить, слышишь?

– Свяжись с диспетчером, – буркнул Фёдор, включил аварийное освещение и стал тормозить.

– Чертовщина какая-то! Что такое, не отвечают, гады! Что за день такой сегодня!? – выругался Дима и бросил трубку.

Поезд издал угрожающий низкий звук тифона.

– А ты, куда ты смотрел? – рявкнул Фёдор.

– Я… Я задумался… – промямлил Дима. – Что делать-то будем? Сидеть ждать, когда на нас кто-то налетит? Сзади или спереди? Знали бы хоть, где мы!

– Хватит мямлить. Что делать – звони им, не переставая. Пока сидим ждём.

Время тянулось очень медленно. Уже почти стемнело. Плотный лес по бокам железной дороги жутковато шумел. Свет от аварийных фонарей, которые теперь светили красным огнём с левой стороны и прозрачно-белым с правой, дополнял неприятное ощущение.

Рация захрипела.

– Поезд номер пятьдесят три, где вы? – раздался долгожданный голос радистки. – Что у вас случилось?

– Мы сошли с маршрута. Стоим на аварийке. Где мы – не знаем! Приём.

– Приём, у нас тут тоже на станции ЧП – диспетчеру стало плохо, увезли на скорой. Поэтому не отвечали. Стойте на месте, до выяснения.

– Как стойте? Нас надо куда-то отогнать? Если налетит кто? Какие тут варианты маршрутов были после светофора на семьдесят втором километре?

– Четыре магистрали. Я не знаю, на какой вы. Мы блокируем все. Ждите.