Читаем Синяя Борода онлайн бесплатно

Синяя Борода

Сатурнина, молодая преподавательница искусствоведения, наткнувшись на объявление о сдаче внаем жилья, приходит по указанному адресу и обнаруживает, что попала в настоящую сказку: старый дом расположен в самом центре Парижа, комната огромная, мебель роскошная, а платить за все это великолепие придется сущие гроши. Однако о хозяине дома ходят жутковатые слухи, поговаривают, будто все его прежние квартиросъемщицы исчезли неведомо куда. Но Сатурнину мрачная репутация хозяина скорее интригует, чем пугает. Впрочем, девушки нередко отличаются излишним легкомыслием…

Амели Нотомб

Проза / Современная проза

Annotation

Амели Нотомб

notes

Амели Нотомб

СИНЯЯ БОРОДА

Когда Сатурнина явилась в назначенное место, она удивилась — столько там было народу. Конечно, она догадывалась, что будет не единственной претенденткой, однако попасть в очередь из пятнадцати человек никак не ожидала.

«Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — подумалось ей. — Никогда мне не получить эту комнату». Но поскольку она отпросилась на полдня, то решила все же подождать. Да и место, поистине шикарное, к этому располагало. Она впервые попала в особняк в VII округе Парижа и диву давалась, глядя на окружающую роскошь, на высокие потолки и спокойное великолепие того, что было всего лишь прихожей.

В объявлении говорилось: «Комната 40 кв. м с ванной, свободный доступ в большую оборудованную кухню» за ежемесячную плату 500 евро. Должно быть, какая-то ошибка. В поисках жилья в Париже Сатурнина успела побывать в убогих клетушках в 25 квадратных метров без ванной, за 1000 евро в месяц, на которые находились желающие. Какой же подвох кроется в этом чудесном предложении?

Затем она оглядела кандидатов и обнаружила, что это сплошь кандидатки. «Любопытно, — подумала она, — не знала, что снимать комнаты — феномен чисто женский». Все женщины явно очень нервничали, и Сатурнина их понимала: она и сама жаждала заполучить эту комнату. Увы, с какой стати выберут ее, а не вот эту даму такого респектабельного вида или вон ту бизнесвумен с безупречной укладкой?

Соседка по очереди, наблюдавшая за ней, ответила на ее вопрос:

— Вот вам она и достанется.

— Простите?

— Вы здесь самая молодая и самая хорошенькая. Вам и достанется квартира.

Сатурнина нахмурилась.

— Это выражение вам не идет, — продолжала незнакомка. — Когда зайдете в кабинет, расслабьтесь.

— Оставьте меня в покое.

— Не сердитесь. Разве вы не в курсе репутации хозяина дома?

— Нет.

Женщина замолчала с таинственным видом, надеясь, что Сатурнина попросит объяснений. Сатурнина же просто ждала, зная, что та все расскажет так или иначе. Долго ждать не пришлось:

— Мы с вами здесь не первые. Восемь женщин до нас уже снимали эту комнату. Все они исчезли.

— Может быть, комната им не понравилась.

— Вы не поняли. У них не было возможности высказаться на этот счет: о них больше никто никогда не слышал.

— Умерли?

— Нет. Смерть — не исчезновение.

Женщина, казалось, была довольна произведенным впечатлением.

— Зачем же тогда вы пришли? — спросила Сатурнина. — Вы тоже хотите исчезнуть?

— Риск невелик — меня вряд ли выберут. Но это для меня единственная возможность познакомиться с хозяином дома.

Сатурнина не стала задавать вопрос, которого от нее ждали; эта сплетница ее раздражала. А та знай тараторила:

— Дон Элемирио из дома никогда не выходит. Никто не видел даже его фотографии или портрета. Я хочу знать, как он выглядит. Столько женщин потеряли голову от этого человека.

Тут Сатурнине захотелось сбежать. Соблазнителей она на дух не выносила. Увы, у нее не было больше сил искать себе жилье. От одной мысли, что придется вернуться вечером в Марн-ла-Валле к подруге Коринне, ее тошнило. Коринна работала в «Евро-Диснейленде» и была счастлива делить свою двухкомнатную квартирку с молодой бельгийкой, не подозревая, что та едва не задыхалась, ложась на ее диван, пропахший табачным дымом.

— В объявлении оговорен пол? — спросила Сатурнина. — Здесь только женщины.

— Ничего в объявлении не оговорено. Все и так в курсе, кроме вас. Вы иностранка?

Молодой женщине не хотелось говорить правду. Ее уже достала неизменная реакция («О! У меня есть друг-бельгиец, он…»): она не была ничьим другом, она была бельгийкой и не желала дружить с этой особой. Она ответила:

— Я казачка.

— Что, простите?

— Я из Казахстана. Знаете, казаки — самые свирепые в мире воины. Мы убиваем, когда нам делается скучно.

Больше женщина не раскрыла рта.

У Сатурнины было время подумать. Чего, собственно, ей бояться? Она не из тех, кто влюбляется, и уж тем более в дамского угодника. История с исчезновениями показалась ей довольно мутной. Впрочем, все равно исчезнуть не так страшно, как вернуться в Марн-ла-Валле.

Она посмотрела на пятнадцать кандидаток. Ясно как день, что ни одной из них не нужна эта квартира: то были женщины из богатых кварталов, которых лишь любопытство влекло к этому типу с испанской, да к тому же знатной, фамилией. Последняя деталь вывела Сатурнину из себя: ей претила тяга французов к аристократии.

«Успокойся, — сказала она себе. — Выбрось из головы эти дурацкие сплетни. Ты здесь ради квартиры — все, точка».

Два часа спустя секретарь провел ее в гигантский кабинет, украшенный восхитительными засушенными цветами.

Взглянув на мужчину, пожавшего ей руку, молодая женщина заметила только одно: у него был глубоко депрессивный вид, погасший взгляд и измученный голос.

— Добрый день, мадемуазель. Я дон Элемирио Нибаль-и-Милькар, мне сорок четыре года.

— Меня зовут Сатурнина Пюиссан, мне двадцать пять лет. Я веду занятия в Школе Лувра, заменяю одного преподавателя.

Она произнесла это с гордостью. Для бельгийки ее возраста такая работа, пусть даже временная, была большой удачей.

— Комната ваша, — сказал мужчина.

Растерявшись, Сатурнина спросила:

— Вы отказали всем предыдущим кандидаткам, а меня вот так сразу принимаете? Это Школа Лувра вас убедила?

— Если угодно, — равнодушно бросил он. — Я покажу вам вашу комнату.

Она последовала за ним через изрядное количество будуаров до комнаты, показавшейся ей огромной. Стиль ее был столь же роскошен, сколь и неопределим; примыкающая к ней ванная только что отремонтирована. Сатурнина и мечтать не могла о таком шикарном жилье.

Затем дон Элемирио провел ее в кухню, гигантскую и современную. Он показал ей холодильник, предназначенный для нее одной.

— Я не хочу знать, что едят другие, — пояснил он.

— Вы сами стряпаете? — удивилась молодая женщина.

— Конечно. Кулинария — это искусство и власть: для меня не может быть и речи о том, чтобы подчиниться чьей бы то ни было власти. Если пожелаете разделить мою трапезу — с удовольствием. Обратное нереально.

Наконец он подвел ее еще к одной двери, выкрашенной в черный цвет.

— Здесь темная комната, где я проявляю фотографии. Она не запирается на ключ: это вопрос доверия. Само собой разумеется, вход туда запрещен. Если вы войдете в эту комнату, я об этом узнаю и вам не поздоровится.

Сатурнина промолчала.

— А так можете ходить повсюду. Вопросы есть?

— Я должна подписать контракт?

— Вы обговорите это с моим секретарем, добрейшим Иларионом Гривеланом.

— Когда я могу вселиться?

— Хоть сейчас.

— Мне надо съездить за вещами к подруге в Марн-ла-Валле.

— Хотите, мой шофер вас туда отвезет?

Сатурнина, которая собиралась ехать на электричке, без лишних церемоний согласилась.

— Тебе было плохо здесь со мной? — спросила Коринна.

— Нет, хорошо. И я тебе благодарна по гроб жизни. Но не могу же я злоупотреблять твоим гостеприимством до скончания века.

— Я боюсь за тебя. Темная какая-то история.

— Коринна, ты меня не первый день знаешь: меня голыми руками не возьмешь. Приезжай ко мне, когда захочешь. Станция метро «Тур-Мобур». Я читала контракт, я имею право принимать гостей.

— А вдруг ты случайно войдешь в эту темную комнату?

— Это на меня непохоже. И плевать я хотела на его фотографии.

«Бентли» ждал ее у подъезда. Шофер, за всю дорогу туда и обратно не проронивший ни слова, поставил машину во внутреннем дворе особняка. В сумерках дом показался Сатурнине еще сказочнее.

Она разложила свои вещи во встроенные шкафы, на ее взгляд слишком вместительные. Около восьми часов в дверь постучали.

— Добрый вечер, мадемуазель, — поздоровался вошедший мужчина. — Меня зовут Мелен, я домашний слуга. В котором часу вы позволите мне убраться в вашей комнате и ванной?

— Здесь чисто.

— Разумеется, но моя обязанность — убираться каждый день. Месье приглашает вас разделить с ним ужин: если вы согласитесь, я могу прибраться сейчас.

— Как хотите, — бросила в ответ Сатурнина, направляясь в кухню.

Дон Элемирио созерцал сложенную им пирамиду из яиц и спросил ее, любит ли она яйца. Она ответила утвердительно.

Он тотчас же со знанием дела приготовил омлет, совершенство коего привело Сатурнину в смущение.

— Если вы не против, мы поужинаем здесь же.

Кухонный стол был целиком сделан из органического стекла, приятного и на вид, и на ощупь. Дон Элемирио уселся на высокий табурет и пригласил ее приступать к еде незамедлительно.

Ел он молча, и она украдкой его разглядывала. С какой стати за ним закрепилась репутация соблазнителя? Наружности приемлемой, но и только. Одежда на нем была самая обычная, ничто во всем облике не приковывало взгляд. Что же до разговора, его просто не было. Если бы ее попросили отыскать в нем какое-либо достоинство, Сатурнина бы затруднилась.

— Чем вы занимаетесь? — спросила она.

— Ничем.

— Кроме фотографии, конечно?

Он секунду поколебался.

— Конечно. Но я редко ею занимаюсь. Жду вдохновения, а оно приходит нечасто.

— Чем же вы тогда занимаетесь целыми днями?

Она ожидала, что ее бестактность возмутит его. Ничуть не бывало.

— Я испанец.

— Мой вопрос не об этом.

— Это моя работа.

— В чем же она состоит?

— Никакая знатность даже близко не сравнится со знатностью испанской. Я знатен на полную ставку.

— А вот сегодня вечером, например, как вы проявите вашу знатность?

— Буду перечитывать протоколы инквизиции. Это изумительно. Как могли говорить дурно об этой судебной инстанции?

— Наверно, потому, что у нее были в ходу убийства и пытки.

— Убийства и пытки были в ходу задолго до инквизиции. Она же была в первую очередь судебным органом. Каждый имел право на суд до казни.

— Скорее пародию на правосудие.

— Ничего подобного. Я перечитываю протоколы, это высокая метафизика. Какой прогресс в сравнении с предшествующим варварством! Раньше обвинение в колдовстве немедленно приводило на костер. Благодаря суду святой инквизиции ведьм стали подвергать ордалии, которая могла их оправдать.

— Много ли ведьм было оправдано в результате такого испытания?

— Ни одной.

Сатурнина рассмеялась:

— Вы правы, прогресс колоссальный.

— Вы ничего не понимаете. Ордалия была доказательством, что они заслуживали смерти.

— Вы когда-нибудь ходили босиком по раскаленным углям?

— Я вижу, что вы сильная натура. Это не ваша вина. Вы француженка.

— Нет. Я бельгийка.

Он поднял голову и посмотрел на нее с интересом:

— Значит, вы отчасти испанка благодаря Карлу Пятому.

— Это дела давние.

— Нет. Мы так и остались в шестнадцатом веке. Отсюда продажа индульгенций.

До сих пор Сатурнина думала, что имеет дело с провокатором. В эту минуту она поняла, что перед ней сумасшедший.

— Чтение протоколов инквизиции когда-нибудь да закончится, — сказала она. — Что вы будете читать после?

— Перечитаю Грасиана и Луллия. ^[1]

— Испанский отдел Лувра просто создан для вас, вы, должно быть, часто там бываете.

— Никогда не был.

— Вы шутите?

— Нет. Я вообще никогда не выхожу. Двадцать лет я не покидал этот дом.

— Даже на прогулку в машине?

— Нет.

— Но зачем же тогда вы имеете шофера и «бентли»?

Сказав это «имеете шофера», Сатурнина хотела было поправиться, но хозяин дома, похоже, не был шокирован ее выражением и ответил:

— Мой секретарь и мой слуга часто прибегают к услугам шофера и его автомобиля. Я же, со своей стороны, предпочитаю оставаться здесь. Внешний мир шокирует меня своей вульгарностью и скукой.

— Вы никогда не скучаете, сидя здесь взаперти?

— Случается порой. Однако это не сравнить с тем, что испытываешь на светском приеме или дружеской вечеринке. У меня больше нет друзей. Это слишком скучно.

— Может быть, вы просто не встретили подходящих вам людей.

— Примерно до вашего возраста и у меня было то, что называют социумом. Клянусь вам, я добросовестно старался в нем жить. В конечном счете все откровенные признания похожи одно на другое. Мне неизмеримо приятнее общаться с Грасианом, Луллием и Торквемадой. ^[2]Тем более что они-то ничего от меня не хотят.

— Я могу понять, что вам наскучили люди. Но Париж, лес, мир!

Дон Элемирио устало отмахнулся.

— Я все это видел. Люди, возвращаясь из путешествий, говорят: «Мы ездили смотреть на Ниагарский водопад». Для туризма нужна наивность, которой у меня нет. Понимаете, эти люди всерьез верят, будто Ниагарский водопад нуждается в том, чтобы они на него смотрели.

— Почему вы не покончите с собой? Если бы я думала, как вы, я бы повесилась.

— Вы ошибаетесь. Моя жизнь не лишена интереса.

— Вам достаточно ваших старых книг, чтобы жить?

— Не одни только книги. Есть Господь Бог, Христос, Святой Дух. Я католик, насколько может быть католиком испанец. Это меня немало занимает.

— Почему же вы не ходите к мессе?

— Месса приходит ко мне. Если хотите, я покажу вам часовню, где каждое утро испанский священник служит для меня одного. Это рядом с кухней.

— Ваша жизнь прельщает меня все меньше.

— И потом, есть женщины.

— Где же вы их прячете? Я ни одной не видела.

— Разве вы чувствуете себя спрятанной?

— Я не женщина вашей жизни.

— Именно так. С сегодняшнего утра.

— Нет. Я как следует прочла контракт на квартиру, прежде чем подписать.

— Это слишком тонко для контракта.

— Говорите за себя. Вы меня абсолютно не привлекаете.

— Вы меня тоже.

— Тогда почему же вы говорите, что я — женщина вашей жизни?

— Это рок. Пятнадцать женщин претендовали сегодня на комнату. Когда я увидел вас, я сразу понял, что именно с вами может свершиться судьба.

— Ничто не свершится без моего согласия.

— В самом деле.

— Значит, ничто не свершится.

— Я понимаю вас. Я вам не нравлюсь, это естественно. Я непривлекателен.

— Вы говорили, что вам наскучили люди. Напрашивается вывод, что наскучили вам мужчины.

— Женщины так же скучны, как мужчины. Но с некоторыми из них возможна любовь, которая не может наскучить. Тут есть какая-то тайна.

Сатурнина нахмурилась:

— Значит, эту квартиру вы сдаете исключительно ради женщин?

— Конечно. Для чего же еще?

— Я думала, ради денег.

— Пятьсот евро в месяц. Вы шутите!

— Для меня это приличная сумма.

— Бедное дитя.

— Я сказала это не для того, чтобы вы меня пожалели. Я что-то не понимаю. Для такого человека, как вы, не должно быть проблемой знакомство с женщинами.

— Вот именно. Я один из самых завидных женихов в мире. Отчасти поэтому я и не выхожу больше из дома. На каждом светском приеме меня осаждают женщины. Патетическое зрелище.

— Ваша скромность трогательна.

— Я скромнее, чем вы думаете. Я знаю, что этих женщин не интересует ни моя внешность, ни мои душевные качества.

— Да, драма богатого человека.

— Не угадали. В плане богатства есть и поинтереснее меня. Моя драма в том, что я самый знатный человек в мире.

— Как вы в этом уверены!