Читаем Косметика врага онлайн бесплатно

Он пригладил волосы ладонью. Правила игры требовали, чтобы он предстал перед своей жертвой в приличном виде.

Жером Ангюст очень нервничал, а тут еще женский голос объявил, что его рейс по техническим причинам задерживается на неопределенное время.

«Только этого не хватало!» — подумал он.

Он ненавидел аэропорты, и его пугала перспектива бесконечного ожидания. Он достал из сумки книгу и погрузился в чтение. И в этот миг услышал вежливое приветствие:

— Здравствуйте, месье.

Он едва приподнял голову от книги и машинально ответил. Обратившийся к нему человек уселся рядом с ним.

— Обидно терять время, верно?

— Да, — буркнул Жером Ангюст.

— Если бы по крайней мере объявили, насколько задерживается рейс, можно было бы сделать что-то полезное.

Жером Ангюст в ответ лишь кивнул.

— Интересная книга? — спросил незнакомец.

«Теперь еще этот зануда привязался!» — подумал Жером и хмыкнул вместо ответа, давая всем видом понять, чтобы его оставили в покое.

— Вы счастливый, что можете читать в общественных местах. А я вот не могу.

«Поэтому он надоедает своей болтовней тем, кто может», — вздохнул про себя Ангюст.

— Не люблю аэропорты, — продолжал незнакомец. («Я тоже, и с каждой минутой все больше», — подумал Жером). — Некоторые по наивности полагают, что видят здесь настоящих путешественников. Какое заблуждение! Знаете, что за люди толкутся в аэропортах?

— Приставалы? — буркнул Жером, делая вид, что продолжает читать.

— Нет, — ответил незнакомец, который не понял намека. — Здесь толкутся так называемые деловые люди, курсирующие по своим делам. Разве это путешественники? Подобные передвижения по миру следовало бы называть «коммерческими поездками». Вы согласны, что так было бы точнее?

— Я лечу по делам, — произнес Ангюст с нажимом, ожидая, что незнакомец извинится за свою бестактность.

— Можно было не уточнять, это и так видно.

«Еще и хам!» — подумал Жером, которого начал злить этот надоеда.

Поскольку тот не утруждал себя вежливостью, он тоже решил не церемониться:

— Месье, поймите же, наконец: я не желаю с вами разговаривать.

— Почему? — с наивным видом спросил незнакомец.

— Я читаю.

— Нет, месье.

— Простите?

— Вы не читаете. Вам, может, кажется, что вы читаете. Но так не читают.

— Послушайте, у меня нет никакого желания выслушивать ваши глубокомысленные рассуждения о том, что такое чтение. Вы действуете мне на нервы. Читаю я или не читаю, это мое дело, и я не хочу с вами разговаривать.

— Когда человек читает, это сразу видно. Настоящим читателям здесь делать нечего. А вы находитесь здесь, месье.

— Если бы вы только знали, как я об этом сожалею! Особенно после вашего появления.

— Да, всех нас на каждом шагу подстерегают мелкие неприятности, которые превращают жизнь в абсурд. Да и метафизические проблемы — это тоже всего лишь незначительные противоречия, подтверждающие абсурдность бытия.

— На что мне ваша дурацкая философия! Идите вы с ней…

— Соблюдайте, пожалуйста, приличия.

— Но вы-то их не соблюдаете!

— Тексель. Текстор Тексель.

— Что-что?

— Согласитесь, что проще разговаривать с человеком, если знаешь его имя.

— Но я же сказал, что не хочу разговаривать с вами!

— Почему вы так агрессивны, месье Жером Ангюст?

— Откуда вы знаете мое имя?

— Прочитал на этикетке вашей дорожной сумки. Здесь указан и ваш адрес.

Ангюст вздохнул:

— Ну хорошо. Что вам от меня надо?

— Ничего. Только поговорить.

— Терпеть не могу людей, которым хочется поговорить.

— Жаль. Но вы не можете мне помешать: это не запрещено.

Спасаясь от приставалы, Ангюст встал и перебрался на пятьдесят метров подальше. Напрасный труд: тот последовал за ним и уселся по соседству. Жером вскочил и втиснулся на свободное место между двумя пассажирами, надеясь, что уж теперь избавится от своего эскорта. Не тут-то было! Тот встал перед ним и снова принялся донимать его вопросами:

— У вас неприятности на работе?

— Вы будете приставать ко мне на людях?

— А что тут такого?

Ангюст пересел на прежнее место: еще не хватало терпеть это унижение при посторонних!

— Так у вас неприятности на работе? — повторил свой вопрос Тексель.

— Зря стараетесь. Я не буду отвечать.

— Почему?

— Я не могу помешать вам говорить, потому что это не запрещено. Но отвечать на ваши вопросы я не обязан.

— Но вы только что мне ответили.

— А теперь буду молчать.

— Тогда я расскажу вам о себе.

— Ну, конечно!

— Как я уже сказал, меня зовут Тексель. Текстор Тексель.

— Искренне сожалею.

— Вам не нравится моя фамилия?

— Я искренне сожалею, что встретил вас, месье.

— Но у меня фамилия как фамилия. И она выдает мое голландское происхождение. По-моему, она звучит совсем неплохо: Тексель. Что вы на это скажете?

— Ничего.

— Мое имя Текстор произносится немного труднее. Но и в нем есть свое благородство. Вы знаете, что это было одно из имён Гете?

— Бедняга!

— Да нет, оно звучит не так уж плохо: Текстор.

— Ужасно иметь хоть что-то общее с вами, даже имя.

— Имя Текстор может казаться неблагозвучным, но если вдуматься, оно сродни слову «текст», которое всем нравится. Как вы думаете, какова этимология имени Текстор?

— Наказание? Возмездие?

— Может, за вами числится какой-нибудь тайный грешок? — спросил незнакомец, загадочно улыбаясь.

— Нет никакого грешка. Но мир так устроен, что страдают всегда невиновные.

— Все это из области фантазий. А Текстор происходит от текста.

— Если бы вы только знали, как мне это безразлично!

— Слово «текст» образовано от латинского textum, что означает «ткань». Ведь можно сказать, что текст ткут из слов. Интересно, верно?

— То есть ваше имя означает «ткач»?

— Я бы предпочел другое значение: редактор. Он ведь тоже ткет текст. Обидно, что с таким именем я не стал писателем.

— Да, обидно. Лучше бы вы марали бумагу, чем докучать незнакомым людям своей болтовней.

— До чего же красивое у меня имя! Правда, оно не очень удачно сочетается с моей фамилией: я готов признать, что Текстор Тексель звучит плохо.

— Для вас и так сойдет.

— Текстор Тексель — трудно произносится из-за сочетания кс и те, — посетовал приставала. — И о чем только думали мои родители, когда давали мне такое имя!

— Нужно их об этом спросить.

— Мои родители умерли, когда мне было четыре года, и оставили мне эту загадку в наследство как послание, которое я должен разгадать.

— Разгадывайте ее без меня.

— Текстор Тексель… К моему имени нужно привыкнуть, и тогда оно уже не царапает слух. Со временем в нем даже находишь своеобразную красоту: Текстор Тексель, Текстор Тексель, Текстор…

— И сколько вы будете это повторять?

— Во всяком случае, как писал лингвист Гюстав Гийом: «То, что услаждает наш слух, услаждает и дух».

— Есть ли спасение от таких людей, как вы? Может, спрятаться в туалете?

— У вас ничего не выйдет, дорогой месье. Мы ведь в аэропорту, и в туалетах нет звукоизоляции. Я пойду за вами в туалет и буду разговаривать с вами через дверь.

— Почему?

— Потому что мне так хочется. Я всегда делаю то, что мне хочется.

— А мне хочется набить вам морду.

— Опять ничего не выйдет! Это будет противозаконно. А я обожаю доставлять неприятности, не запрещенные законом. Сам я при этом веселюсь от души, а мои жертвы совершенно бессильны против меня.

— У вас нет более высоких устремлений в жизни?

— Нет.

— А у меня есть.

— Неправда.

— Откуда вы знаете?

— Вы деловой человек. И ваши устремления исчисляются деньгами. А деньги — это самое низменное, что только есть.

— Я по крайней мере никому не надоедаю.

— Но своей деятельностью вы все равно наносите кому-то вред.

— Даже если это так, то кто вы такой, чтобы колоть мне этим глаза?

— Я Тексель. Текстор Тексель.

— Я это уже слышал.

— Я голландец.

— Голландец — гроза аэропортов. Пытаетесь играть в Летучего голландца.

— Летучий голландец? Вот простак! Этот наивный романтик охотился только за женщинами.

— А вы охотитесь только за мужчинами?

— Я охочусь за теми, кто мне нравится. Вы, например, показались мне довольно симпатичным, месье Ангюст. Вы не похожи на обычного делягу. Я почувствовал в вас что-то располагающее. И это очень трогательно.

— Вы ошибаетесь, во мне нет ничего располагающего.

— Это вы так думаете. На самом деле жизнь не убила в вас юношу, открытого, любознательного. И вам не терпится узнать мою тайну.

— Люди вроде вас твердо уверены, что всем вокруг интересны их тайны.

— Но это так и есть.

— Ну, хорошо, тогда постарайтесь меня развлечь. Это поможет мне убить время.

Жером закрыл книгу и сложил руки. Теперь он смотрел на своего преследователя, как на эстрадного конферансье.

— Меня зовут Тексель. Текстор Тексель.

— Это любимый припев?

— Я голландец.

— Вы думаете, я это забыл?

— Если вы будете меня все время перебивать, мы не сдвинемся с места.

— Но я не уверен, что мне хочется куда-то двигаться вместе с вами.

— Откуда вы знаете! Вы наверняка измените свое мнение, когда я расскажу вам несколько случаев из моей жизни. Например, когда я был маленьким, я убил человека.

— Простите?

— Мне было тогда восемь лет. В моем классе учился мальчик по имени Франк. Это был чудесный мальчуган — красивый, приветливый, улыбчивый. Он не был первым учеником, но успевал по всем предметам и особенно отличался в спорте, а это всегда помогает завоевать любовь одноклассников. Все просто обожали этого мальчика.

— Кроме вас.

— Я его ненавидел. Должен признаться, что сам я был хилым и совершенно не спортивным мальчишкой. И у меня совсем не было друзей.

— Надо же! — улыбнулся Ангюст. — Вас уже в детстве не любили!

— Хотя я старался изо всех сил, чтобы меня полюбили. Но сколько я ни старался, у меня ничего не получалось.

— И с возрастом вы не преуспели.

— А Франка любили, поэтому с каждым днем я ненавидел его все сильней. В ту пору я еще верил в Бога. Однажды воскресным вечером, уже в постели, я принялся горячо молиться. Это была молитва, подсказанная самим дьяволом: я просил Всевышнего убить мальчика, которого ненавидел. Долгие часы я молил об этом Бога.

— Легко догадаться, что было дальше.

— На следующее утро в наш класс вошла опечаленная учительница и со слезами на глазах сообщила, что этой ночью у Франка случился неожиданный сердечный приступ, и он умер.

— И вы, конечно, решили, что это произошло по вашей вине.

— Но это действительно произошло по моей вине. Если бы не я, с чего бы это вдруг абсолютно здоровый мальчик умер от сердечного приступа?

— Если бы это было так просто, на земном шаре почти не осталось бы живых.

— Мои одноклассники заплакали. Ну, и как положено в таких случаях, звучали фразы: «Первыми всегда уходят лучшие», и т. д. А я думал: «Конечно, лучшие! Стал бы я так молиться, если бы он не был лучшим!»

— И вы решили, что Бог услышал вашу молитву? Вы ведь никогда ни в чем не сомневаетесь.

— Поначалу я торжествовал: я победил! Теперь этот Франк больше не будет мне мозолить глаза. Но вскоре я понял, что смерть мальчика ничего не изменила в моей жизни. Для своих одноклассников я по-прежнему оставался гадким утенком, которого никто не любит. Напрасно я думал, что главное для меня — освободиться от своего соперника. Как я ошибался! Франка забыли, но я вовсе не занял его место.

— Ничего удивительного. У вас совсем нет обаяния.

— Прошло немного времени, и я начал испытывать угрызения совести. Если бы мне удалось завоевать любовь одноклассников, я бы не сожалел о своем преступлении. Но меня мучила мысль, что я убил Франка напрасно.

— И с той поры вы торчите в аэропортах и каждому встречному рассказываете о своих душевных муках.

— Все не так просто, как вы думаете. Мне было стыдно, но я вовсе не страдал.

— У вас, видимо, хватало здравого смысла не чувствовать себя виноватым?

— И снова вы ошибаетесь. Я ни минуты не сомневался, что убил этого мальчика. Но мое детское сознание еще не было готово к подобной ситуации. Как вам известно, взрослые приучают детей здороваться и запрещают ковырять в носу. Но они не внушают, что нельзя убивать своих маленьких товарищей. Поэтому я испытывал такие же угрызения совести, как если бы украл конфеты с витрины.

— Если вы утратили веру, почему вы по-прежнему считаете себя виноватым в смерти Франка?

— Вера укрепляет человеческий дух и придает ему огромную силу. Независимо от того, существует Бог или нет. Я столь убедительно молил Бога лишить Франка жизни! Утратив веру, я утратил и свою власть.

— Какое счастье, что вы больше не верите и уже не можете…

— Да. Поэтому второе убийство далось мне не так легко.

— Ах, так была целая серия убийств?

— В расчет идет только первое. Если ты убийца, то чувство вины не возрастает в зависимости от числа жертв. Не важно, сколько ты убил: одного человека или сотню. Стоит убить одного, а затем можно убить и сотню.

— Конечно. Зачем отказывать себе в маленьких радостях?

— Я вижу, вы не воспринимаете меня всерьез. Вы смеетесь надо мной.

— Если вы верите, что убили своего одноклассника, то вы не такой уж великий преступник.

— Вы правы, я мелкий преступник, не обладающий большим размахом.

— Как мне нравится эта самокритичность!

— Да, я убил всего двух человек.

— Всего лишь двух! Месье, вы не очень-то честолюбивы.

— Согласен. Я был рожден для большего. Но меня попутал проклятый демон вины, который помешал мне выполнить мое великое предназначение.

— Демон вины? Я думал, вы испытывали обыкновенное раскаяние.

— После убийства Франка — да. Но позже меня стало постоянно мучить чувство вины.

— Это началось после второго убийства? Как оно произошло? Вы наслали на человека порчу?

— Зря смеетесь. Чувство вины возникло у меня, как только я утратил веру в Бога. А вы веруете?

— Нет. В моей семье не было верующих.

— Забавно, когда о вере говорят как о гемофилии. Мои родители тоже не веровали, но это не помешало мне стать верующим.

— Но ведь сейчас вы атеист, как и ваши родители.

— Да, я утратил веру после одного случая, одного нелепого случая, который полностью перевернул мою жизнь.

— То есть вы пережили сильное душевное потрясение.

— Да, можно сказать и так. Мне было тогда двенадцать с половиной лет. Я жил у дедушки с бабушкой. В доме было три кошки, и в мои обязанности входило готовить им еду: я должен был открывать рыбные консервы и смешивать их с рисом. Отвратительная процедура. Меня тошнило от одного только вида рыбы и ее запаха. Но от меня требовали, чтобы я долго-долго разминал рыбу, пока она не образует с рисом единую массу, иначе кошки не станут ее есть. Я закрывал глаза и вслепую, на грани обморока, руками месил и месил эту кашу. Стоило мне только коснуться пальцами переваренного риса и рыбы, как на меня накатывала дурнота.

— Вас можно понять.

— Я не один год готовил это отвратительное месиво, но однажды произошло неожиданное; мне было тогда двенадцать с половиной лет. Я открыл глаза и посмотрел на кошачью смесь, которую приготовил собственными руками. К горлу тотчас же подступила тошнота, но я сумел ее подавить. И тут вдруг я непроизвольно засунул эту гадость в рот и проглотил.

— Фу!