Читаем Симфония надежды онлайн бесплатно

— Простите, сигаретки не найдется?

Голос, прозвучавший со спины, резко вывел меня из раздумий, словно пока я спал, кто-то наглейшим образом с криком ворвался в комнату.

Я ничего не ответил. Вопрос повис в свежем, чуть подмороженном воздухе, но вскоре рассеялся так же легко и быстро, как выхлопной газ проехавшей мимо машины.

Я поправил шарф, чтобы он закрывал уши, и на время отвлекся от своих размышлений, старясь не наступить в мутные лужи. Утреннее солнце пряталось за толстыми спинами высоких, пока еще лысых, деревьев, стоявших вдоль аллеи, но каждые несколько секунд выскакивало из-за них, как маньяк, и слепило глаза. И, хотя широкие полосы света были видны на асфальте и грязном снеге, я все равно каждый раз не был готов и непременно щурился. Серые фонари робко всматривались в свое отражение в зеркале луж, разлитом на трамвайных путях. И во всем, что ни возьми, отражалось голубое небо; все и вся, уставшее после бесконечной темной зимы, тянулось к свету, и каждая частица в мире, казалось, дышала надеждой, захлестывающей с ног до головы — наступила весна и все было пропитано только ею.

Именно сейчас и только сейчас, как никогда прежде, мне снова хотелось надеяться и верить. Просто вспомнить несколько Ее слов, из которых можно что-то извлечь, просто вспомнить Ее взгляд, Ее реакции, смех, улыбки… Мне хотелось снова надеяться, но вместе с тем мне было ужасно страшно снова поселить внутри себя это крохотное создание, названное надеждой и мешающее спокойно жить, и потому я находил множество контраргументов.

Мой мозг мог составлял десятки фраз, отрицавших ситуации, из которых, будь я менее опытным, можно было бы с легкостью извлечь надежду и с легкостью обмануться. Мой мозг прекрасно понимал, что границы не уменьшаются, что это лишь одномоментные сближения, после которых все возвращается обратно. Но Боже, как же мне снова хотелось понадеяться, обмануться, несмотря ни на что — потому что я не мог поверить, будто все это было просто так… Я понимаю, что все в мире хаотично и бессмысленно, но я отказывался верить, что все это может закончиться наиболее очевидным способом и ни к чему не привести.

Я готов в лепешку расшибиться, но хотя бы попробовать сделать так, чтобы Она всегда улыбалась и была счастлива, чтоб у Нее все было хорошо. И нет никакой чертовой судьбы и ничего нет. Я просто хочу, чтобы мы были вместе — хотя бы попробовали. Я даже готов, согласно романтическим традициям, поспорить с миром, с Богом или с кем бы то ни было еще: или у нас с Ней что-то получится, или я просто покончу с собой. В конце концов победить можно только в том случае, если не оставить себе никакого иного выхода кроме победы. Но разве в чувствах это работает?.. И всякий раз, когда упираешься в этот вопрос, начинаешь тонуть из-за осознания своего полного бессилия и бесполезности всяких усилий перед лицом невзаимности, которую нельзя изменить, — и тонешь еще глубже от подступающего к горлу комка гнева, ненависти и отчаяния, что вырываются в немом крике боли, обращенному к этому равнодушному миру: почему так происходит?! Почему?..

Дождь лил второй день без остановки. Ветер выворачивал зонты, швырял в лица холодную воду. Снег, и без того мокрый, размяк еще больше и с легкостью съедал ногу, стоило на него ступить. От воды лед становился таким скользким, что по нему совсем нельзя было ходить.

Промерзшие до костей руки периодически сводило судорогой и я слегка шевелил пальцами, крепко сжимавшими рукоять зонтика, чтобы угомонить ее. Всего десять минут назад настроение было таким паршивым, что хотелось броситься под машину, лишь бы заглушить голос в голове, вторящий, что все обречено и я бессилен, но теперь этот агрессивный мир, словно взятый из романтической поэмы, сек меня ужасной погодой и потому печаль постепенно переходила в злобу и ярость. Ветер нападал со всех сторон, разматывал шарф, пытался поломать зонт, облить меня дождем, полностью отморозить руки, и все это бесило с такой страшной силой, что я начал говорить — почти кричать — вслух: «А какого черта ты решил смириться?! Какого черта ты запрещаешь себе думать о хорошем финале?! Какого черта ты перестал верить в чудо?! Какого черта ты так убиваешься из-за такой глупости?!». И меня захлестывала странная уверенность в том, что все еще может получиться (при очевидности проигрыша), но уверенность растущая не из надежды, а из бешенства и озлобления на мир, в котором подобное вновь со мной приключилось. Хотелось бросить вызов этому равнодушному и несправедливому месту, где из-за подобных случаев я вынужден чувствовать себя дерьмово. Гнуть этот чертов мир, верить и гнуть, уничтожая все, что он дает, и возводя в нем то, что я хочу, то, о чем я думаю. «Этого ты хочешь, сука?! Хочешь, чтобы я сдался и перестал верить?! Ни разу ты не угадал! В следующий раз можешь нагнать на меня хоть все депрессии мира — мне не впервой — я все равно выстою, я не сломаюсь, я все равно буду верить, что все это происходит не зря и приведет к тому, чего я хочу!» — кричал я в небо.

Ведь пока ты не сдаешься или по крайней мере веришь, ты сильнее воли случая и хаотичности мира. Что бы ни случилось — ты выстоишь, пока знаешь, что должен стоять дальше. По крайней мере в эту минуту мне хотелось быть в этом уверенным.

Слово «отчаяние» в последнее время стало слишком заезженным — любой человек, впавший на некоторое время в печаль, сразу же использует именно его для передачи своего душевного состояния, не вполне понимая, что именно это слово означает.

Однако сегодня, кажется, впервые за всю жизнь, я испытал именно его, когда носился по комнате с матерными выкриками, пытался найти укрытие, но не мог, простирал руки к потолку, падая на колени, валился на кровать, затем поднимался и снова на нее валился, то утыкаясь лицом в подушку, то ее избивая, совершенно не понимая, что мне делать. Начать снова надеяться — очень страшно; окончательно убивать надежду и душить чувства — больно и жалко; отпустить поводья и смотреть, что будет, — долго и весьма мучительно. Очень тяжело ждать, осознавая, что можно ничего не дождаться, но и сдаваться тоже трудно, когда понимаешь, что там находится то, чего так сильно хочешь…

И потому я молил хоть о каком-нибудь знаке, который бы дал подсказку.

Человек в отчаянии действительно готов поверить во что угодно. Именно поэтому, пока голова совсем не работала, я обратился к тому, во что никогда не верил — нумерологии, когда мне попалась реклама очередной ведьмы.

Я просил о знаке, и он пришел с обнадеживающей фразой вроде «все в твоих руках» и еще несколькими — куда более туманящими мозг. Вообще все было абсолютно светлым… Нужно лишь время и поменьше спешки. Нужно лишь набраться стоического спокойствия, не убиваться по пустякам, ведь в конце концов (если верить цифрам) это приведет к счастью с Ней.

Я ждал совершенно не этого.

И что мне теперь с этим делать?

В эту минуту мне казалось, что происходит какой-то переломный момент, словно я стою перед двумя лестницами и, когда выберу одну, вторая исчезнет и пути назад не будет.

Одна, довольно короткая, ведет к свободе и спокойствию, но на каждой ступеньке, словно на пути через матырства, испытания: окончательная утрата надежды, преодоление жалости к чувству, уход в себя, закрытие ото всего с целью задушить, раздавить, разрезать, выпотрошить чувство — чтобы день был свободен от мыслей о Ней, чтобы руки не тянулись написать Ей, дабы затеять диалог на половину, а то и на весь день, чтобы в Ее присутствии не била дрожь, чтобы желание коснуться превратилось в простой жест и не более того, чтобы не хотелось постоянно смотреть на нее, чтобы в груди был только холод и ничего больше:

Вторая лестница, — такая длинная, что и конца не видно, — тоже полна испытаний, подчас даже более сложных: терпение, надежда, вера, — часто ничем не обоснованные и потому гнетущие — тяга посмотреть, даже если Она сидит рядом и молчит, даже если она сидит ко мне спиной и приходится смотреть в затылок, мысленные картины героического самопожертвования, постоянные перепады между радостью и отчаянием, упорством и желанием опустить руки, чувством, что все в моих руках, и бессилием — но ведь именно эта лестница, такая страшная, но такая манящая, может привести к тому, к чему я так стремлюсь… Да, она может в любой момент провалиться у меня под ногами, да и идти по ней предстоит наощупь, но так или иначе есть шанс дойти по ней до конца и получить единственное, что красит эту помойку, названную жизнью.

Может быть, именно сейчас решалась моя дальнейшая жизнь. Может быть, это выбор, влияющий на все, что будет дальше. Из малодушия, неверия и смирения я уже долго топтался около первой лестницы, но при этом все время посматривал на другую — посматривал в страхе, потому что очень боялся снова надеяться, снова падать вниз, ломая руки и ноги, если ничего не выйдет… Боялся терпеть и ждать.

Я вздохнул и все-таки направился ко второй лестнице. Да, я не знаю, куда она меня приведет, я знаю, что могу погибнуть на ней, но знаю также, что она может привести к Раю, если поверить и что бы ни случилось продолжать верить, не опуская рук. Очень тяжело и страшно снова надеяться, но в такой слепяще-солнечный день, обрамленный голубым небом, я не мог поступить иначе. В конце концов лучше себя обнадежить, а потом осознать, что обманулся, чем запретить себе верить и упустить возможное счастье.

Мне страшно, я еще даже не вполне надеюсь, но все же я ставлю ногу…

…но задерживаю ее в воздухе и перевожу взгляд на первую лестницу…

Она сидела за столом и отвечала доклад. Солнце, просачиваясь сквозь приоткрытое окно, освещало Ее волосы, высвечивало их так, что они совсем озолотились. Периодически Она улыбалась и казалось, что за столом сидит солнечный лучик, наконец пробившийся на землю сквозь толстые дождевые тучи, захватывавшие город весь день, — и потому этот лучик такой светлый, такой радостный, такой красивый…

Я смотрел на Нее, чувствуя, как сердце покрывается горячечной дрожью, словно его жарят на медленном огне. Я весь обратился в зрение и смотрел на то, во что обратился весь мир — на Нее в золотистом солнечном сиянии — и не мог оторвать взгляд. А когда Ее глаза, блуждавшие во время речи, вдруг — всего на мгновение! — остановились на мне, я пытался притвориться серьезным, таким, каким должен быть слушатель, но не выдержал, и тогда легкая улыбка пробилась на губы, а что-то внутри хотело пробить грудь и выйти наружу.

Мне хотелось только смотреть на Нее, и смотреть, и смотреть, и смотреть, провозглашая: «Остановись мгновенье, ты прекрасно».

Сдаться, подумал я, когда Она закончила выступление и я смог распутать мысли, — сдаться, запретить себе надеяться и пойти душить чувства, несмотря на всю боль, сопровождающую эти процессы, — самый простой выход из ситуации, ибо, чтобы верить и ждать, нужно иметь огромную силу и смелость, день ото дня превозмогая свое малодушие, тянущее махнуть рукой и забыть. Но именно такое усилие в конце концов должно окупиться. Должно, Господи. Должно.

Утреннее небо голубыми глазами посматривало на меня сквозь ветки деревьев; то тут, то там сочился солнечный свет, снопами падая на асфальт. Я смотрел на траву, покрывавшую землю, на маленькие листочки, вдруг появившиеся на березах — смотрел на окружавшее меня зеленое весеннее цветение, вдыхал теплый воздух, пахнущий свежим хлебом, слушал переливистое пение птиц, отчетливо видел весеннее обновление, распускание и цветение жизни и улыбался всякий раз, когда сердце подскакивало от накатившей, словно морская волна, надежды, потому что в столь яркий и живой день совершенно нельзя было думать о неудаче — можно было думать лишь о том, что подобно зеленым листьям на березах, на дереве Ее души зацветет чувство, поначалу крохотное, как почки, но постепенно все больше и больше — перейдет в листья, цветы и даст плод…