Читаем Сибирское образование онлайн бесплатно

Эти мемуары основаны на собственном опыте автора. Имена были изменены, персонажи объединены, а события сжаты. Некоторые эпизоды представляют собой воссоздание воображения, и эти эпизоды не предназначены для изображения реальных событий.

Я знаю, что этого не следует делать, но меня так и подмывает начать с конца.

Например, с того дня, как мы пробежали по комнатам разрушенного здания, стреляя во врага с такого близкого расстояния, что почти могли дотронуться до него руками.

Мы были измотаны. Десантники работали посменно, но мы, диверсанты, не спали трое суток. Мы шли вперед, как морские волны, чтобы не дать врагу возможности передохнуть, провести маневры или организовать свою оборону. Мы всегда сражались, всегда.

В тот день я оказался на верхнем этаже здания с Шу, пытаясь уничтожить последний тяжелый пулемет. Мы бросили две ручные гранаты.

В пыли, которая падала с крыши, мы ничего не могли разглядеть, и мы оказались лицом к лицу с четырьмя врагами, которые, как и мы, блуждали, как слепые котята, в сером грязном облаке, от которого воняло мусором и сгоревшей взрывчаткой.

За все время моего пребывания в Чечне я никогда ни в кого не стрелял с такого близкого расстояния.

Тем временем на первом этаже наш Капитан взял в плен и в одиночку убил восьмерых врагов.

Когда я вышел с Шу, я был совершенно ошеломлен. Капитан Носов просил Москву присмотреть за пленным арабом, пока он, Ковш и Зенит отправились проверять подвал.

Я сидел на лестнице рядом с Москвой, напротив испуганного заключенного, который продолжал пытаться что-то сообщить. Москва его не слушал, он был сонным и усталым, как и все мы. Как только капитан отвернулся, Москва вытащил свой пистолет — австрийский «Глок», один из его трофеев — и с высокомерной ухмылкой выстрелил пленному в голову и грудь.

Капитан обернулся и с жалостью посмотрел на него, не говоря ни слова.

Москва закрыл глаза и сел рядом с мертвецом, охваченный изнеможением.

Глядя на всех нас так, как будто он видел нас впервые, Капитан сказал:

«Это уж слишком. Все в машины! Мы едем отдыхать в тыл».

Один за другим, как зомби, мы двинулись к нашим машинам. Моя голова была такой тяжелой, что я был уверен, что если я остановлюсь, она взорвется.

Мы вернулись в тыл, на территорию, контролируемую и обороняемую нашей пехотой. Мы мгновенно уснули; у меня даже не было времени снять куртку и пояс с боеприпасами, прежде чем я провалился в темноту, как мертвец.

Вскоре после этого Москва разбудил меня, ударив прикладом своего «Калашникова» по моей куртке на уровне груди. Медленно и неохотно я открыл глаза и огляделся; я изо всех сил пытался вспомнить, где я нахожусь. Я не мог сфокусироваться на чем-то.

Лицо Москоу выглядело усталым; он жевал кусок хлеба. На улице было темно; невозможно было сказать, который час. Я посмотрел на свои часы, но не смог разглядеть цифры; все было как в тумане.

«Что происходит? Как долго мы спали?» Я спросил Москву усталым голосом.

«Мы совсем не спали, брат… И я думаю, что нам придется бодрствовать еще довольно долго».

Я обхватил лицо руками, пытаясь собраться с силами, чтобы встать и привести в порядок свои мысли. Мне нужно было поспать, я был измотан. Мои брюки были грязными и мокрыми, куртка пахла потом и свежей землей. Я был измотан.

Москва отправилась будить остальных:

«Давайте, ребята, мы уезжаем немедленно… Мы нужны».

Все они были в отчаянии; они не хотели вставать. Но, ворча и проклиная, они с трудом поднялись на ноги.

Капитан Носов расхаживал с телефонной трубкой у уха, а пехотинец ходил за ним по пятам, как домашняя собачка, с полевой рацией в рюкзаке. Капитан был зол; он продолжал повторять кому-то по радио, что это был первый перерыв, который мы сделали за три дня, и что мы на пределе наших возможностей. Все было напрасно, потому что в конце концов Носов сказал отрывистым тоном:

«Есть, товарищ полковник! Подтверждено! Приказ получен!»

Они отправляли нас обратно на линию фронта.

Я даже не хотел думать об этом.

Я подошел к металлическому резервуару, полному воды. Я опустил в него руки: вода была очень прохладной; она вызвала у меня легкую дрожь. Я засунул всю голову в барабан, прямо под воду, и держал ее там некоторое время, задерживая дыхание.

Я открыл глаза внутри резервуара и увидел полную темноту. Встревоженный, я высунул голову наружу, хватая ртом воздух.

Темнота, которую я увидел в резервуаре, потрясла меня. Смерть, возможно, именно такая, подумал я: темная и безвоздушная.

Я склонился над резервуаром и смотрел, как в воде отражается мое лицо и моя жизнь до этого момента.

В Приднестровье февраль — самый холодный месяц в году. Дует сильный ветер, воздух становится пронизывающим и обжигает лицо. На улице люди заворачиваются, как мумии; дети похожи на пухленьких кукол, закутанных в бесчисленные слои одежды, с шарфами по самые глаза.

Обычно идет много снега; дни короткие, и темнота опускается очень рано.

В том месяце я родился. Рано, родился ногами вперед; я был настолько слаб, что в древней Спарте меня, несомненно, оставили бы умирать из-за моего физического состояния. Вместо этого они поместили меня в инкубатор.

Добрая медсестра сказала моей маме, что ей придется привыкнуть к мысли, что я долго не проживу. Моя мама плакала, сцеживая молоко с помощью молокоотсоса, чтобы отнести его мне в инкубатор. Это не могло быть счастливым временем для нее.

С самого моего рождения, возможно, по привычке, я продолжал быть источником беспокойства и огорчения для своих родителей (или, скорее, для моей матери, потому что моему отцу на самом деле было на все наплевать: он продолжал свою преступную жизнь, грабил банки и проводил много времени в тюрьме). Я сбился со счета, в какие передряги попадал, когда был маленьким. Но это было естественно: я вырос в суровом районе — месте, где в 1930-х годах вновь поселились преступники, изгнанные из Сибири. Моя жизнь прошла там, в Бендерах, среди преступников, и жители нашего злодейского района были как одна большая семья.

Когда я был маленьким, меня не интересовали игрушки. Что мне нравилось делать, когда мне было четыре или пять, так это бродить по дому, проверяя, не разбирают ли мой дедушка или дядя свое оружие, чтобы почистить его. Они постоянно делали это с предельной осторожностью и преданностью. Мой дядя говорил, что оружие похоже на женщин — если ты недостаточно ласкаешь его, оно становится жестким и предает тебя.

Оружие в нашем доме, как и во всех сибирских домах, хранилось в определенных местах. Так называемое «личное» оружие — то, которое сибирские преступники носят с собой и используют каждый день, — размещено в «красном углу», где на стенах висят семейные иконы вместе с фотографиями родственников, которые умерли или отбывают тюремные сроки. Под иконами и фотографиями есть полка, задрапированная куском красной ткани, на которой обычно находится около дюжины сибирских распятий. Всякий раз, когда преступник входит в дом, он идет прямо в красный угол, достает свой пистолет и кладет его на полку, затем крестится и надевает на пистолет распятие. Это древняя традиция, которая гарантирует, что оружие никогда не используется в сибирском доме: если бы оно использовалось, в доме больше никогда не смогли бы жить. Распятие действует как своего рода печать, которую можно снять только тогда, когда преступник покинет дом.

Личное оружие, которое называют «любовниками», «тетушками», «сундуками» или «веревками», обычно не имеет какого-либо глубокого значения; оно рассматривается как просто оружие, не более того. Они не являются предметами культа, в отличие от «пики», традиционного ножа. Пистолет — это просто инструмент ремесла.

Помимо личного оружия, в доме хранятся и другие виды оружия. Оружие сибирских преступников делится на две широкие категории: «честные» и «грешные». «Честное» оружие — это то, которое используется только для охоты в лесу. Согласно сибирской морали, охота — это ритуал очищения, который позволяет человеку вернуться в состояние изначальной невинности, в котором Бог создал человека. Сибиряки никогда не охотятся ради удовольствия, а только для того, чтобы утолить свой голод, и только тогда, когда они отправляются в густые леса своей родины, тайги. Никогда в местах, где пищу можно добыть, не убивая диких животных. Если сибиряки находятся в лесу в течение недели, они обычно убивают только одного кабана; остальное время они просто гуляют. На охоте нет места личным интересам, только выживание. Эта доктрина влияет на все сибирское уголовное право, формируя моральную основу, которая предписывает смирение и простоту в действиях каждого отдельного преступника и уважение свободы каждого живого существа.

«Честное» оружие, используемое для охоты, хранится в специальной зоне дома, называемой «алтарем», вместе с украшенными охотничьими поясами хозяев дома и их предков. На поясах всегда висят охотничьи ножи и сумки с различными талисманами и предметами языческой магии.

«Греховное» оружие — это то, которое используется в преступных целях. Это оружие обычно хранится в подвале и в различных тайниках, разбросанных по двору. На каждом греховном оружии выгравировано изображение креста или святого-покровителя, и оно было «крещено» в сибирской церкви.

Сибиряки любят автоматы Калашникова. На криминальном сленге у каждой модели есть название; никто не использует сокращения или цифры для обозначения модели и калибра или типа боеприпасов, которые для этого требуются. Например, старый 7,62-мм АК-47 называют «пилой», а боеприпасы к нему «головками». Более поздний 5,45-мм АКС со складывающимся прикладом называется «телескоп», а боеприпасы к нему «чипсами». Существуют также названия для различных типов патронов: самые тяжелые с черными наконечниками называются «толстыми»; бронебойные с белыми наконечниками — «гвоздями»; разрывные с красными и белыми наконечниками — «искрами».

То же самое касается другого оружия: высокоточные винтовки называются «удочками», или «косами». Если у них есть встроенный глушитель на стволе, их называют «хлыстами». Глушители называются «сапогами», «клеммами» или «вальдшнепами».

Согласно традиции, честное оружие и грешное не могут оставаться в одной комнате, иначе честное оружие навсегда осквернено и никогда не сможет быть использовано снова, потому что его использование принесет несчастье всей семье. В этом случае оружие должно быть уничтожено с помощью специального ритуала. Его закапывают в землю, завернув в простыню, в чем мать родила. Согласно сибирским поверьям, все, что связано с родами, заряжено положительной энергией, потому что каждый новорожденный ребенок чист и не знает греха. Таким образом, силы чистоты являются своего рода печатью от несчастий. На месте, где было захоронено зараженное оружие, обычно сажают дерево, чтобы в случае удара «проклятия» оно уничтожило дерево и не распространилось ни на что другое.

В доме моих родителей повсюду было оружие; у моего дедушки была целая комната, полная настоящего оружия: винтовок разных калибров и марок, многочисленных ножей и различных видов боеприпасов. Я мог зайти в ту комнату только в сопровождении взрослого, и когда я это делал, я старался оставаться там как можно дольше. Я держал оружие, изучал его детали, задавал сотни вопросов, пока они не останавливали меня, говоря:

«Хватит вопросов! Просто подожди немного. Когда ты вырастешь, ты сможешь попробовать их сам…»

Излишне говорить, что я не мог дождаться, когда вырасту.

Я завороженно наблюдал, как мои дедушка и дядя обращались с оружием, и когда я прикасался к ним, они казались мне живыми существами.

Дедушка часто звал меня и усаживал перед собой; затем он клал на стол старый «Токарев» — красивый, мощный пистолет, который казался мне более увлекательным, чем все существующее оружие.

«Ну? Ты видишь это?» — говорил он. «Это не обычный пистолет. Это волшебство. Если коп приблизится, он застрелит его сам по себе, без того, чтобы вы нажали на курок…»

Я действительно верил в силу этого пистолета, и однажды, когда полиция прибыла в наш дом для проведения рейда, я совершил очень глупый поступок.

В тот день мой отец вернулся из длительного пребывания в центральной России, где он ограбил несколько фургонов службы безопасности. После ужина, на который пришла вся моя семья и несколько близких друзей, мужчины сидели за столом, разговаривая и обсуждая различные криминальные дела, а женщины были на кухне, мыли посуду, пели сибирские песни и смеялись вместе, обмениваясь историями из прошлого. Я сидел рядом со своим дедушкой на скамейке, с чашкой горячего чая в руке, слушая, что говорят взрослые. В отличие от других сообществ, сибиряки уважают детей и будут свободно говорить при них на любую тему, не создавая атмосферы таинственности или запрета.

Внезапно я услышал женские крики, а затем множество сердитых голосов: через несколько секунд дом был полон вооруженных полицейских с закрытыми лицами, наставивших на нас автоматы Калашникова. Один из них подошел к моему дедушке, ткнул винтовкой ему в лицо и яростно закричал, напряжение в его голосе было безошибочным:

«На что ты смотришь, старый дурак? Я же сказал тебе смотреть в пол!»

Я ни в малейшей степени не был напуган. Ни один из этих мужчин не пугал меня — тот факт, что я был со всей своей семьей, заставлял меня чувствовать себя сильнее. Но тон, которым этот человек обратился к моему дедушке, разозлил меня. После короткой паузы мой дедушка, не глядя полицейскому в глаза, но держа голову прямо, позвал мою бабушку:

«Светлана! Светлана! Иди сюда, дорогая! Я хочу, чтобы ты передала несколько слов этому подонку!»