Читаем Шум прошлого онлайн бесплатно

Наступают дни пустые, чёрные, и тогда кажется, что вот-вот, прямо за поворотом, ждёт тебя конец. Это состояние приживается: просыпаешься с тревогой, и весь день не в радость. Возвращаясь мысленно в прошлые годы, удивляешься, насколько жизнь была беззаботна, каждый листик, кусочек голубого неба, ожидание встречи с неизведанным — все было окрашено трепетом.

И, казалось, этому нет конца.

По природе я унаследовала характер как бы ветреный, сходилась с людьми легко, но расставалась тяжело, от разлук надолго оставались осадок в душе и рубцы на сердце. Однажды я услышала: «Вот ты сильная, перестрадаешь, а потом как птица феникс возрождаешься».

И вдруг как занавес упал. Вмиг плотной стеной отгородил сцену от зала, оставив меня вне пространства. Определить, где я и что со мной, было немыслимо.

Наплывали детские воспоминания, тянуло перелистывать альбомы со старыми фотографиями, хотелось уединения, пеших прогулок, перемены мест, и казалось, что если слетать в Африку к дикарям и крокодилам, то перешибёт тоску, но это было лишь миражем надежд, а потому никуда я не улетала и продолжала нести свинцовую тяжесть на сердце. Установилось тягостное предчувствие чего-то неминуемо плохого. В пустоте ночей, с блуждающими тенями на потолке, отдалённым плачем ребенка, с отсчетом слонов и баранов, которые так и не ввергали в сон, а только возвращали в какие-то неведомые и давно забытые деревенские тёмные поля и навозные запахи, ночь сменялась тяжёлым утренним забытьем.

Я пыталась вспомнить, с чего всё началось? Вырисовывала картинки, анализировала; невозместимость утрат и одиночество давили и вырастали огромным утесом. Возвращаясь к годам своей зарубежной жизни, я, конечно, могла только радоваться и никак не применять к себе слово «изгнание». Ещё лет двадцать назад ностальгически зазывали родные места, но жизнь сложилась так, что Франция мне стала второй родиной.

Эта многомесячная тоска началась со смерти мамы. Она уходила пять лет, телесная оболочка держала тисками, а душа выстраданно просилась наружу, и, видимо, от этого сопротивления мне казалось невыносимо тяжко сознавать мамину свинцовую привязанность к миру — к мирскому. Уже ведь и удовольствия она не получала, а всё равно улыбалась — хотя бы мне. Это оставалось у неё до конца.

Как менялось состояние самой души в этом полутеле? Как знать, может, и она то выпархивала за окно и смотрела с соседнего дерева на лежащую в своей огромной кровати старую женщину, а потом, передохнув, глотнув свежего воздуха и погревшись под лучами солнца, опять влетала через форточку в удушливое и полутемное пространство с полуопущенными шторами, с характерным запахом старческого умирания и, смилостивившись надо мной, но не над мамой, опять занимала свое место в исхудавшем и уставшем от жизни теле девяностопятилетней женщины. Несколько раз за эти годы мне казалось, что Господь уже отмерил её дни, особенно когда были микроинфаркты, операция шейки бедра, накопления жидкости в легких, многочисленные падения с длительными пребываниями в больницах, когда врач давал сорок восемь часов… Но каждый раз, как бы в насмешку, плоть вновь соединялась с душой и неземные силы, а точнее, современная медицина заставляли это маленькое ссохшееся существо, похожее на скрючившегося дождевого червячка, выпрямиться… для следующего этапа страданий. Да и как тут не задуматься, если передовая наука, спасающая и продлевающая нам жизнь, приносит столько же радостей, сколько и страданий. В стремлении к вечной жизни, а у многих и вечной молодости, работают механизмы не божественные, совершенно иные: мы научились спасать людей от рака, инфаркта, спида; пересаживать почки, сердце, заглядывать в тайну рождения, узнавать в утробе матери пол младенца, годами поддерживать человека в коме, продлевать жизнь стариков и смертельно больных и с легкостью решать проблемы суррогатных матерей.

Медицина почти сравнялась с библейскими чудесами (так ей горделиво кажется), но пока она не может воскресить Лазаря и, совершенствуя свои эксперименты по продлению жизни во благо «жертвы», привносит тяжелые испытания. Когда это касается нас или близких, то решение мы принимаем быстро, мы знаем, что есть благо! Мама могла бы умереть на тридцать пять лет раньше, от рака, но ей сделали успешную операцию, потом была сломана шейка бедра, ей грозила инвалидность или смерть — опять спасли, затем инфаркт, и вновь медицина продлила ей жизнь… Её оболочка укрепилась и смогла дожить до девяносто пяти лет, но ее мозг чудеса медицины не смогли обновить. Ещё не придуманы витамины и стимуляторы, которые могли бы остановить распад серого вещества. Наблюдать деградацию и превращение человека в несущество — ужасно, утешает только, что сам человек это вряд ли осознает. Хотя однажды, сидя на краешке кровати, она, как бы вернувшись из своего неведомого мира в реальность, сказала: «Я не знаю, что со мной происходит. Где я?»

Многажды я пыталась вернуть её из неведомого мира, как бы полукомы, из сенильности, этой старческой вселенной небытия, в которой пребывает человеческая душа. Родным советуют с этим бренным телом постоянно делиться новостями, проявлять нежность, целовать, показывать фотографии и возвращаться к прошлому в разговорах. Говорят, помогает и случаи успешного вытаскивания на свет божий из «ниоткуда» — есть. А вот усохшее сознание моей состарившейся мамочки никакими разговорами и показами картинок из прошлой жизни омолодить не получалось… Но что было с душой? Если материальная телесность, состарившись, деградирует, а потом и вовсе умирает, то ведь наша душа не имеет возраста! Когда мы молимся о наших близких, мы общаемся с их вечными душами, и вряд ли случайно так замечательно устроена память, что перед нами встает облик не больного или дряхлого человека, а — во цвете сил и полного радости.

Принято считать, что есть жизни и смерти легкие, естественные: как жил, так и умер. Но не каждому дано умереть во сне. Если вспомнить злодеев, то и они были долгожителями и далеко не все получили по заслугам при жизни. Проклятия, посылаемые их жертвами, словно укрепляли извергов. Доживая до библейских годов, они не теряли памяти и бодрости тела, преумножая преступления до гробовой доски. Может, это «ясное» долголетие послано было им в наказание — чтобы помнили всё содеянное и вздрагивали от каждого ночного шороха? Что стало с ними после смерти, в каких дантовых кругах и сколько лет или столетий пребывают их вечные души?

И всё же — моя мама была старым, но светлым человеком. Сознания и связности речи уже не было, и все таланты и всё сотворённое, выстраданное и пережитое на этом свете — из неё ушло, поглотилось неведомыми чёрными дырами. Они зияли, и каждого человека в разуме и силе — устрашали. Вместо таинственных божественных даров, щедрой доброты, сердечности, энергии, всего, что зовется личностью, остался непроницаемый скафандр, заполненный непознаваемой пустотой. И эта каждодневная пытка (моя, но не её, так мне кажется) оборачивалась выявлением во мне неведомых и дурных чувств. Человек при жизни исчез, стал другим, и, как бы я ни хваталась за соломинку надежды, — «она — та самая, ещё узнаваемая…» — все это было самообманом, который через пару дней окунал меня в ещё большее отчаяние, в выжженную и безысходную пустыню выжидания. Уже было трудно определить, какого ожидания, скорее всего, это была подсознательная надежда на высвобождение страдающего существа из телесного плена, поддерживаемого в этой юдоли слез лекарствами, уходом и любовью близких. Она так уютно лежала на огромной розовой подушке, укрытая тремя одеялами, с иконкой преподобного Серафима в изголовье и фотографией, на которой её юный внук обнимал белого с розовым брюшком бультерьера…

Почти до самого конца у мамы оставалась реакция на красоту. Она улыбалась совершенно беззубым ртом, и в глазах загоралась смешинка, когда она видела букет живых цветов или на мне красивое платье, но на следующем этапе превращения она потеряла и это, и даже отчетливый вкус: требовала шоколада и в суп добавляла шесть кусков сахара. Потом она стала злой, требовала закрывать двери, занавешивать окна и постоянно завязывала узлы из носовых платков — как бы «на память».

Из подсознания моего все труднее выплывают светлые годы, и возрастная тоска прочно завладевает мной. Житейская суета, мелкие неприятности выбивают из равновесия, лишают сна, необъяснимая тревога теснит разум, а сладкие ностальгические времена размываются в памяти.

Да, с каждым годом всё реже меня охватывает чувство восторга, состояния счастья, когда весенний дождь, первые запахи черёмухи и морского порывистого ветра, наполненного илом и солью, рождают чувства уверенности и безграничного единения со всем миром. В какой-то момент произошел разрыв. Мой вселенский рай стал малым квадратиком: передо мною безбрежное море — темно-синяя, потом бирюзовая, небесная влага, переходящая в прозрачность слезы ребенка; становится видно морское дно и стремительное передвижение косяков мельчайшей рыбешки, встревоженной моим приближением, ракушечная пудра белоснежного жаркого песка, словно повторяющего рисунок волны, сотворенного сильным послеполуденным ветром; а если распластаться на спине на этой застывшей воде, погрузив тело в горизонтальную невесомость, и смотреть в небо, то немедленно, из самой глубины души рвутся слова «Отче наш, Иже еси на небесех!..» — и хочется докричаться до Господа, и всё, абсолютно всё преображается. В такие минуты, похожие на глубокий сон, с возрастом мы погружаемся все реже, зато всё чаще страшимся приближения тревожной ночи и бессонницы. Море, километры пустого пляжа, апельсиновые рощи, наши прогулки, разговоры, только мы и эта тишина, которая перекрывает посторонние шумы. Моя душа одинока, ей не привыкать рваться из собственного плена, искать родственную душу, обманываться, наполняя её страданиями, опять пускаться в поиски, а ведь чего проще, не доводя её до отчаяния или самоубийства, — посидеть, никуда не спешить, почувствовать протяжённость суток и не будоражить лишними амбициями «импульса жизни». Мы вместе, сменяются сезоны, дни становятся короче, мы увлекаемся разговором, сопереживаем, и наши души, такие разные, в эти мгновения соединяются. О, это дивное состояние единства мыслей и вечного узнавания. В такие мгновения исчезает тоскливое чувство твоей затерянности в космосе. И конечно — живопись, книги и путешествия — единое множество частиц, образов красоты, недоступные нашему познанию до самого конца пребывания в этом мире. Как бы мы ни проницали своим убогим умом вселенную, которая питает нашу бессмертную душу, она не может спасти от одряхления и неминуемой смерти наши тела.

И чем больше мы погружаемся в этот тихий мир гармонии, тем острее чувствуем свое душевное несовершенство, недовольство собой, тщетное стремление объять необъятное. И в этот момент нужно сказать себе «стоп!», перестать ныть и требовать, поняв, что то малое, которым нас Господь одарил, и есть счастье. Хотя Ники говорит, что «это малое уже много», а когда оно есть, то малое — огромно…

Всю свою сознательную жизнь мама мне повторяла «я скоро умру», или «вот когда я умру», или «вы меня доведете до самоубийства»… Это укоренило во мне с детства постоянное беспокойство, страх потери, необъяснимую пустоту, пропасть, которые возникают от исчезновения близкого человека. Но на самом деле я почему-то все больше прихожу к мысли, что мама как-то странно относилась к смерти и даже при всех бесконечных болезнях никогда всерьёз о ней не думала. Может быть, это шло от её предков нанайцев?

О вечной жизни в пять лет даже не подозревают, считают, что жизнь не имеет конца и сам ты бессмертен. Но именно в этом возрасте, однажды, прежде чем уснуть после очередной сказки, рассказанной моим отцом, лёжа в своей детской кроватке, я испугалась: передо мной открылась бездна небытия — ведь я умру! Я заплакала. Не позвать ли родителей? Но в тот же миг мне стало жалко их, ведь они наверняка расстроятся, а может, и рассердятся, они только что похоронили мою младшую сестрёнку. Не знаю, как передалось моё волнение через коридор, но из дальней комнаты, где еще горел свет, пришёл отец, нагнулся, поцеловал мои мокрые щёки, и я, как могла, рассказала ему о своих страхах. Он сразу понял мое горе и успокоил, сказав, что и после смерти моя душа воплотится в нечто другое. Он говорил мне о животных, природе, воздухе и о многом, показавшемся мне необыкновенно красивым, тем, что мы называем вечным коловращением природы, никогда не исчезающей материей духа. Это было так прекрасно и утешительно — узнать, что не только я, но и души тех, кого мы потеряли, пребывают в следующем этапе жизни, в других существах. И неважно, что эти существа не одухотворены — деревья, животные, насекомые… А главное — все то, что уже никогда не вернёшь из прежней жизни.

Я получила некую уверенность и надежду на собственное неисчезновение. Более того, на мой вопрос, а я его уже несколько раз задавала родителям: «Вы ведь не умрете завтра?» — был получен обнадёживающий ответ, хоть и на время, но успокоивший меня. Разлуки не будет! Мы встретимся, наша любовь неразделима, мы обязательно перенесемся… Куда, как, когда? Об этом я не знала и даже не хотела бы представлять, потому что до сих пор уверена, что, ушедшие на небеса, наши любимые молятся о нас, а мы о них, и эта постоянная струна натянута между нами и в тяжёлые моменты жизни по этой незримой животворной нити проходят благотворные токи утешения и взаимопомощи.