Читаем Тот самый онлайн бесплатно

© Юлия Вереск, 2020

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2020

© Adams Carvahlo, иллюстрация на обложке, 2020

Мы, как стрелки часов, движемся вперед, но всякий раз возвращаемся к исходной точке, запертые внутри циферблата. Каждая черточка – веха в судьбе, а время – это мгновения, которые мы отмечаем на контурной карте жизни. Помня о прошлом, мы живем в настоящем, и на нас постоянно несется поезд будущего. Он обещает увезти в беспечную жизнь, ведь в будущем, не иначе, люди всегда счастливее. Будущее состоит из мечтаний, а настоящее – из осколков событий, оставляющих шрамы в душах.

Я бы мог найти десятки причин, почему никогда не был счастлив здесь и сейчас. Такова моя жизнь: она предоставляла мне уйму вариантов, но я всегда выбирал худший. Родиться в семье Граниных, возможно, не было самым худшим вариантом, но и назвать это путевкой в счастливую жизнь трудно.

Казалось, моя жизнь началась с переезда. До этого меня, может быть, и вовсе не существовало, потому что я почти ничего не помнил до того, как мы переехали на Черепаховую гору. Мама устала от холодов и серых пятиэтажек с безликими окнами.

– У меня аллергия, – гордо заявила она нам, сидя на стуле и прикуривая сигарету. Мы с Алисой разместились на холодном полу и кивали, как заводные болванчики. – Аллергия на холод, аллергия на серость, в печенках уже засело это место… Вы только посмотрите! – Она протянула руку с зажатой между пальцев сигаретой и задрала рукав водолазки, демонстрируя чешуйчатую кожу. От локтя к запястью кожа шелушилась и трескалась, напоминая пересушенную солнцем землю. Нам с Алисой стало неловко глядеть на «вторую» кожу мамы. Алиса спрятала лицо в светлых пушистых волосах, похожих на одуванчик. Я же запутал пальцы в темных вихрах на затылке. – Аллергия на отсутствие лета! Зима здесь длится не три месяца, а пять как минимум. Серый туман наплывает на серые пятиэтажки, под ногами лежит серый снег, перемешанный с грязью, а на голову давит серое небо! Бе-зо-бра-зи-е, – с отвращением процедила мама и потушила сигарету в алебастровой пепельнице. Она щелкнула зажигалкой, и в полутьме кухни загорелся огонек, осветивший наши бледные лица. Мама обхватила сигарету губами, оставляя красный след на бумаге, и помахала рукой в сторону окна. – Это все от недостатка витамина D. Посмотрите на себя: бледные, худощавые, да вас и людям показать стыдно.

Вместо того чтобы взглянуть друг на друга, бледных и худощавых, мы с Алисой завороженно смотрели в окно, рама которого очерчивала темно-лиловый прямоугольник неба. В густые сумерки врезались вспышки – огни машин. Я водил пальцем по швам между черно-белых плиток и вдыхал аромат остывшего кофе на плите. На белой поверхности у конфорки растеклось коричневое пятно: завтра утром Алисе придется соскабливать его железной губкой. Из соседней комнаты доносился шум крутящегося барабана стиральной машины. Алиса, мама и я сидели в темноте. Алиса прислонилась щекой к маминому бедру с одной стороны, а я – с другой. Веки медленно смыкались от наплывающего сна, но я все еще слышал далекий голос, обещающий нам вечное солнце и южный ветер. Мне снилось море, а шум крутящегося барабана с грязной одеждой заменял гул непокорных волн. Маленькая кухонька превратилась в каюту, раскачивающуюся на волнах воображения. Оно несло меня к белой полоске берега, к соленому воздуху и к свободе. Тогда я не был уверен наверняка, но мне казалось, будто свобода похожа на непокорное море. Пока волны уносили меня всё глубже, приглушенный голос мамы становился тише.

Так и началась наша жизнь – жизнь Граниных. С мечтаний на холодной кухне о безоблачном будущем. Мы переехали, когда мне исполнилось шесть лет, а Алисе – семь. Мы не были похожи и все время сталкивались с любопытными взглядами, буквально ощупывающими нас с макушки до пят.

Сначала мы тряслись в автобусе, после – в поезде. Остановки казались короче, сиденья под нами – крепче, а время пути – длиннее. Последним испытанием стала поездка на такси в прокуренном салоне с деревянными четками на зеркале заднего вида. Когда мама устала терпеть холод, а быть может, себя в опустевшей квартире, мы переехали в большой дом, доставшийся ей после смерти родной сестры. Та в завещании прописала Софию Гранину, нашу маму, единственной наследницей двухэтажного дома. Он находился на высокой горе. Поначалу она была безымянной, но мы быстро прозвали ее Черепаховой.

– Этот дом – большая черепаха, – восторженно пролепетала Алиса, оглядывая голубыми глазами величественный фасад. – Крыша дома – крепкий панцирь, посмотрите. – Она ткнула пальцем в воздух и потянула маму за руку. Черепичная крыша напоминала чешуйки. – Мир стоит на трех китах и на черепахе, ма, это правда? Может быть, наш дом держит весь мир? Может быть, мы – его центр? – Алиса нетерпеливо дергала ладонь мамы, дожидаясь ответа, а я разглядывал стрельчатые окна.

«За такими окнами, – подумал я, – должны жить короли и королевы».

– Может быть, – задумчиво ответила мама, сжимая ладонь Алисы и поглаживая меня по голове, – панцирь черепахи – это купол. Купол, защищающий нас от мира.

– Зачем нам защищаться от мира? – Я прижался щекой к бедру мамы, чувствуя кожей шелк юбки, и поднял на нее пытливый взгляд.

– Ты обязательно поймешь. Когда подрастешь.

Мы жили, не зная, что можно уехать от холода только в том случае, если он поселился на улицах или в тесной квартире, а не в заледеневшей душе. Именно такая душа и была у нашей мамы.

Холод следовал за нами, словно тень.

Порой воспоминания захлестывали поднявшимся внутри меня цунами. Память обломками кораблей бередила старые раны, которым я не позволял зажить. Я расковыривал их каждый раз, как только они начинали затягиваться. Я закрывал глаза и видел себя в маленьком растерянном мальчике: он метался в темноте и натыкался на острые углы. Возможно, вся моя жизнь похожа на блуждание во мраке. Стоило только где-то забрезжить свету, я сразу мчался к нему, словно мотылек, не зная, как огонь может обуглить крылья. Я жаждал любви матери, любви безвестного отца, любви всех вокруг и льнул к рукам, даже когда эти руки меня отталкивали.

Наш новый дом располагался на окраине города у железной дороги. Еще издалека можно было увидеть высокий фасад. Стрельчатые окна недружелюбно смотрели на путников, нечаянно наткнувшихся на это маленькое подобие замка. Подобие неуместное, вычурное, слишком выделяющееся среди низких домиков и выкрашенных белой краской фасадов. Такими же неуместными стали и мы. Дом находился на самой высокой точке холма и всегда грелся в лучах южного солнца. Сколько бы солнечного света ни пролилось на наш замок, в нем всегда было холодно, будто мы никак не могли вытравить из него дух одиночества.

При первом осмотре новых владений я наткнулся на сарай с покосившейся крышей. Он стыдливо прятался за домом в ветках вишни. Чтобы открыть дверь, нужно было навалиться на нее плечом. Однажды Алиса порвала торчащим гвоздем рукав футболки, а вместе с ним и кожу. Остался шрам в виде кривой буквы «Г». В сарае лежали трухлявые дрова и садовая утварь. Неухоженный сад выглядел увядающим: если оживить Эдгара По и поместить его на Черепаховую гору, он обязательно вдохновится этим унынием и напишет новую историю. А писать было про что… У забора, граничащего с сосновым лесом, стояло несколько маленьких статуй для украшения сада. От дождя на серых лицах появились темные струйки, которые напоминали застывшие слезы.

– Моя сестра была эксцентрична, – заявила мама, с опаской глядя на статуи, словно ждала, что они сейчас оживут и двинутся на нее, таращась пустыми глазницами. Я не знал, что значило слово «эксцентричный», но догадывался: это как-то связано с каменными людьми у нас в саду. – И с тугим кошельком, – добавила мама, касаясь плеча статуи. – И совершенно не умела тратить деньги. Вот я бы…

После этого всегда начинались пространные рассуждения, которые мы с Алисой никогда не слушали. Мы были маленькими, и нас волновало, как достать языком до носа, а не стоимость коммунальных услуг.

Может быть, мама обладала прагматичным складом ума: больше всего ее беспокоила неисправность водопровода. Стоило только повернуть вентиль крана, как водосточные трубы издавали бульканье, напоминавшее звук глотков в сухом горле. Приходилось ждать, когда вода доберется по старым трубам к конечной цели. Обычно я отсчитывал секунды, соревнуясь с водопроводом: пока вода бежала по трубам, я должен был успеть сосчитать до десяти. Сначала появлялась ржавая струйка. Ее сменяла чистая вода, которой я споласкивал рот.

По ночам дом стонал трубами, как старик на смертном одре, смотрел с холма мутными глазами-окнами и осыпался выцветшей краской. Девичий виноград оплетал фасад от самой крыши до бетонного фундамента.

На самом деле, пока мама пыталась привести дом в надлежащий вид, нас с Алисой мало волновало все, что творилось внутри стен нашего жилища. Мы проводили свободное время на улице как беспризорники: на речке или в лесу, если мама, занятая хозяйственными делами, не замечала, как мы ускользали через калитку в саду, ведущую прямиком в чащу. Мы разукрашивали маленькие статуи акварельными мелками и наряжали их в мамины шали, разыгрывали спектакли перед равнодушными каменными людьми и наслаждались новой жизнью. Мы боялись, что она закончится, так и не начавшись. Неподалеку от статуй стояли фигурки садовых гномов с отколовшимися носами и руками. Складывалось впечатление, будто мамина сестра оставила весь хлам в саду, так и не решив, что с ним делать. Я нисколько не сомневался: у нас во дворе можно отыскать что угодно, словно одичалый сад располагался в точке пересечения времен и вещи, когда-то принесенные сквозь века, оставались здесь навсегда.

Климат южного города полностью устроил маму. После переезда она больше не жаловалась на шелушение кожи от холода.

Когда мы с Алисой повзрослели, то стали выбираться в центр, исследуя каждую улицу и каждый неприметный поворот. Однажды мы наткнулись на зеленый парк с велосипедными дорожками и живым забором из подстриженных кустов. В нем собирались все мамы города с колясками, становясь настоящим препятствием для велосипедистов. Может быть, ничего в нашей жизни не происходило случайно, и мы оказались в парке по велению судьбы. Невидимые нити тянули нас в городской парк, сплетаясь в гордиев узел.

– У Бога на все есть план, – уверяла нас бабушка, когда мы сидели на кухне в старой квартире. Бабушка умерла еще до нашего переезда, но я хорошо помнил ее пронзительные глаза и холодные руки. – Никогда не знаешь, какая роль тебе отведена. Никогда не знаешь свое предназначение. Наши жизни соприкасаются с другими жизнями, и мы не знаем, какой след оставляем в людях.

В Бога я перестал верить тогда, когда перестал верить в Деда Мороза. Это не мешало мне слушать бабушку с волнительным трепетом. Я всегда пытался понять, в чем состоит мое предназначение. Что я мог дать миру и что мир мог дать мне? Как только я научился писать, я стал придумывать истории, чтобы, соприкасаясь с чужими жизнями через строки, давать надежду.

После смерти бабушки мама заплакала только раз – когда горстка сырой земли из чьей-то ладони упала на крышку гроба. Тогда я и решил, что любому из нас нужна надежда. Я мог сотворить вымышленные миры, в которых не было смерти и горя.

В тот день, когда мы оказались в парке, мама устроила травлю тараканов и выгнала нас на прогулку. С детства мы напоминали сорняки: нас можно было топтать, рвать и прятать в тени, но мы все равно росли с неистовой жаждой жизни, и чем яростнее нас топтали, тем сильнее мы разрастались, отвоевывая себе все больше места в жизни, но не в мамином сердце. Если мы не оправдывали ожиданий, мама прибегала к тому, что умела лучше всего: она игнорировала нас, не замечала, словно мы – набор неудачных генов, а не люди с душой и сердцем.

– Чепуха, – говорила мама, обводя губы карандашом цвета бордо. – Никакой души нет. Ни у меня, ни у вас. – Чуть подумав, она зашла карандашом за контур, чтобы губы казались больше. – Вот вырастете и поймете. Душа не принесет вам денег, только страдания и боль. Так что… – Мама потрепала меня по волосам, не отрывая взгляда от отражения в зеркале. – Мой дорогой мальчик, если считаешь, что у тебя есть душа, избавься от нее как можно скорее, пока не натворил дел.

В подобном тоне она отвечала на мои мечты стать великим писателем.

– Мой дорогой мальчик, – заговаривала она заготовленными фразами. Я беззвучно шевелил губами, мысленно повторяя каждое слово. Мы говорили в унисон, но, если она замечала мои кривляния, я получал подзатыльник. – Все писатели – несчастные бедняки. Либо пьяницы, либо бедняки, понимаешь? А порой и всё сразу. Моя задача – научить тебя здраво смотреть на жизнь. Подумай о чем-нибудь более реальном.

Я понятия не имел, какие вещи можно отнести к более реальным, а какие – к детским глупостям, поэтому мама каждый раз выходила из разговора победителем.

День, когда она решила устроить вражду с тараканами, выдался особенно солнечным даже для южного городка. Я шел по краю велосипедной дорожки. При полуденной жаре парк с неброским памятником жертвам войны казался вымершим. Памятник на пьедестале, потемневший и загаженный голубями, выглядел черной тенью, и мне чудилось, будто раскаленный воздух над ним дрожал, поднимаясь от нагретого асфальта. Всё замерло. Грунтовая дорожка через несколько километров сменялась землей. Поваленные сучья деревьев преграждали путь: велосипедисты появлялись здесь редко. Колеса тонули в грязи или буксовали в сухой траве, прораставшей по бокам от вытоптанной колеи. Узкая тропинка выходила к обрыву, обрамленному полем. Сюда часто приходили школьники, чтобы выпить пива или побыть наедине с собой. Мы натыкались на пустые бутылки, окурки, разбросанные в грязи, и целлофановые пакеты.

На этом пустыре я выкурил первую в жизни сигарету, позорно подавившись дымом на глазах у всех.

Мы брели по обе стороны от колеи, глядя под ноги, и играли в слова. Ветви деревьев укрывали нас от солнца. Кожа до сих пор не привыкла к солнечным лучам. Она будто отторгала их: загар, не успев появиться на бледной коже, тут же слезал. Рубашку, заляпанную мороженым, пришлось снять и повязать на бедра, чтобы спрятать пятно. Я остался в футболке. Когда нам надоела словесная перепалка, Алиса остановилась и уперлась руками в бока. Я знал это настроение Алисы, граничащее между настоящей скукой и пустыми капризами, и всячески старался его избегать.

– Отстойное лето!

– Бывало и хуже…

– Это ты про то лето, когда я сломала руку? Да уж… И все равно скучно. Мне здесь не нравится.

– Может быть, тебе стоит стать немного добрее и хотя бы иногда разговаривать с одноклассниками, – беззлобно отозвался я, срывая сухую травинку.

– Фигня, они все тупые. Сам-то чем лучше, Матвей?