Читаем Шторм онлайн бесплатно

Пролог

Город умер тихо.

Он не рухнул в один миг под огненным дождём в свете раскрашенного во все цвета радуги неба.

Он не распался из-за паники и мародёрства первых недель.

Он не развалился под ударами ракет расколовшейся на несколько группировок армии.

Он замер, выдохся, истёк последними каплями жизни из разорванных артерий коммуникаций позже.

Вначале остановились часы на вокзале, навсегда застыв на без пятнадцати семь. Замолкли светофоры, их стеклянные глаза потухли. В аквариумах супермаркетов, где когда-то плавала рыба под присмотром камер, теперь плавала тишина, густая и тяжёлая, как сироп.

Он стоял — гигантский, многоэтажный скелет. Окна зданий зияли чёрными провалами, выбитые ещё в первые дни великой паники. Витрины аптек и магазинов были разграблены до голого бетона. Всё, что могло гореть, сгорело в первые холодные ночи. Всё, что могло питать, было съедено. Остались лишь остовы: каркасы машин, брошенные на перекрёстках в вечных пробках смерти; скелеты автобусов с распахнутыми дверями; горы мусора, который уже никто не убирал.

Воздух был неподвижен. В нём висела пыль былых пожарищ и сладковато-гнилостный запах — не сильный, но вездесущий, как намёк. Город не разлагался — он мумифицировался под холодным, безразличным небом.

В первые месяцы, спасаясь от разгула преступности, многие пытались уйти. Город казался ловушкой. Шли на восток, к дачным посёлкам, на юг, к лесам, веря, что за чертой мегаполиса воздух будет чище, земля — щедрее, а озверевших людей — меньше. И поначалу так и было. Ветер тогда был просто ветром, а в небе, пусть и задымлённом, ещё можно было различить солнце.

И тогда пришёл Шторм.

Сначала просто дуновение, шелест бумаги по асфальту. Потом порывы ветра, завывающие в туннелях улиц-каньонов, стали злее. Через день он окреп. Это уже был не ветер — это было дыхание. Глубокое, протяжное, пришедшее с севера, из тех мест, куда больше не ходили поезда.

Он играл с тем, что осталось. Легковушку, ржавевшую на обочине, он перевернул, как игрушку. Рекламный щит с улыбающейся семьёй, висевший на последних цепких болтах, сорвал и швырнул в стену, разбив в мелкую разноцветную крошку. Фонарные столбы, обгоревшие и уже подточенные ржавчиной, гнулись и падали со звонким, жалобным скрежетом. Город, который не могли разрушить ни хаос, ни время, начал разбирать по частям невидимый великан.

А в его щелях ещё копошилась жизнь.

Одиночки и мелкие группы, те, кто не ушёл под землю, в метро, или не успел в бункеры, прятались в подвалах, на средних этажах, в коробках разрушенных магазинов. Таких было много. Очень много.

Они слышали, как город скрипит на изломе. Как с крыш падают плиты. Как ветер воет в вентиляционных шахтах, обещая что-то.

Один из них — парень в кожаной куртке поверх трёх свитеров — рискнул выйти на крышу своего убежища, старой школы, за припасами, спрятанными в вентиляционном коробе. Ветер подхватил его у самого люка. Не сбросил — просто поднял, протащил несколько метров по бетону и прижал к парапету. Он в ужасе цеплялся пальцами за бетон, чувствуя, как воздух вырывается из лёгких, а куртка хочет превратиться в парус и унести его в небо. Ветер бросил, вжал тело в выступ края крыши. Он пролежал так, прикованный невидимой силой, два часа, пока ветер не сменил направление и не отпустил. Он прополз обратно в люк на четвереньках с осознанием: выходить в Шторм наверх — верная смерть.

Так и было.

Шторм настиг большинство беглецов из города в чистом поле, на просёлочной дороге, в лесу. В их шалашах, деревянных укрытиях, землянках. Там не было железобетонных стен, чтобы укрыться. Не было надёжных подвалов. Только бескрайнее, плоское ничто, по которому ветер, набравший ярость в каменных каньонах города, нёсся со скоростью поезда. Он валил деревья, сбивал с ног, подхватывал и швырял людей, как тряпичные куклы, вырывал с корнем деревья, под которыми те пытались спрятаться.

Шторм бушевал три месяца. А затем стих.

Через три дня лёгкий ветер принёс всем подарок.

Сначала это казалось дымом далёкого пожара. Небо, и без того серое, потемнело до цвета свинца. Воздух стал густым, сбивающим дыхание. А потом пошёл снег. Только это был не снег.

Пепел.

Мелкий, сухой, невесомый. Он сыпался с неба ровной, бесконечной пеленой. Он не таял. Он ложился на всё: на крыши, на плечи статуй, на пустые глазницы окон. Он забивался в щели, хоронил под собой остовы машин, превращал улицы в призрачные русла белого пыльного потока.

И с ним пришёл новый звук. Тихий, едва уловимый шелест. Миллиарды частиц, трущихся друг о друга. Звук вечного падения.

Трое выживших в подвалах бывшего ресторана решили, что это спасение. Ведь это же пепел! Он падал без завывания Шторма! Как снег! Они высыпали на улицу, подняли лица к небу, протянули руки, чтобы поймать хлопья.

Через два дня у них пошла кровь из дёсен. Через пять — выпали волосы клочьями. Они умерли тихо, кашляя в темноте своего логова, не понимая, что их убило не голодное прошлое, а будущее. Будущее, которое пришло с ветром и осело в их лёгких.

Шторм вздохнул. Протяжно, громко. И вновь задул. Но уже без прежней силы.

Он стёр с лица города последние намёки на цвет. Он отполировал стены до бледного, матового блеска. Он засыпал нижние этажи, превратив их в склепы, а улицы — в лабиринты между белыми дюнами. Он принёс с собой не просто разрушение. Он принёс закон.

Шторм показал, что отныне мир будет делиться на «до» и «после» не по календарю, а по сезонам. Сезон тишины. Штиль. Сезон ветра. Шторм. И сезон пепла. Шорох.

Когда Шторм ушёл, отдышавшись где-то на окраинах, город предстал преображённым. Не разрушенным сильнее — другим. Чистым в своём новом, стерильном уродстве. Однотонным. Молчаливым. Окончательно мёртвым.

На одной из засыпанных улиц из груды пепла торчала чья-то рука в перчатке. Застывшая, направленная в небо. Последний жест протеста или вопрос. Ветер, уже лёгкий и спокойный, шевелил обтрёпанные края ткани.

Он не получил ответа. Только новый виток пепла, сорвавшийся с карниза, медленно засыпал ладонь, хороня её под белым, безразличным саваном.

Первый Штиль, вперемежку с порывами ветра, длился месяца четыре, а затем…

Затем грянул Дождь. Он лил неделями. Не вода — разбавленная кислота. Она смывала с крыш и асфальта всю накопленную за месяцы грязь, копоть, невидимую отраву. Ручьи, в которые падали эти дожди, закипали пузырями. Листва на уцелевших деревьях за считанные часы превращалась в бурое кружево. А те, кто всё-таки выжил в лесах, полях, укрывался в укреплённых землянках… Они узнали правду первыми.

После этого уже почти никто не пытался уйти из города. Потому что стало ясно: город — это не просто тюрьма. Это — тюрьма, способная защитить от Шторма, радиации и кислотных дождей, с разбросанными то тут, то там припасами и снаряжением из прошлой жизни. А всё, что лежало за его пределами и не имело несколько метров бетона над собой, — не спасение, а огромная, открытая всем ветрам и дождям ловушка…

Так началась новая эра. Эра, в которой выжить — уже не значит спрятаться только от людей. Значит — спрятаться ещё и от неба.

Глава 1

Доверяй только дозиметру.

И то не всегда…

Девять недель.

Шестьдесят три дня.

Пятый Шторм продолжался тысяча пятьсот двенадцать часов, если верить светящимся в темноте часам, которые Матвей заводил каждое утро, как будто это имело значение.

Светящиеся стрелки старых часов отмеряли время, не имеющее никакого значения, кроме одного — оно приближало их к концу. К концу запасов, к концу сил, к концу чего-то, что ещё можно было назвать надеждой.

Это был пятый по счёту Шторм в их новом мире, третий — в этих стенах. Девять недель из нескольких месяцев, которые мог бушевать яростный ветер, несущий смерть с севера. Девять недель карантина от собственной планеты.

Матвей думал о тех, у кого не было такого убежища. О тех, кто прятался в промёрзших квартирах или сырых подворотнях, не имея ни запасов, ни фильтров. Шторм был великим уравнителем — он убивал всех, кто не смог закопаться достаточно глубоко. Но смерть приходила по-разному: одних сметала в первые часы, других медленно душила радиоактивной пылью, просачивающейся сквозь щели, третьих — тихо, от голода, в темноте. Кого-то заливала кислотным дождём. А самых стойких косила последними.

Он задумался о своём подвале и тех, кто в нём прятался. Они, сидя в своей «консервной банке», были лишь немного ближе к концу смертельной очереди.

Матвей вздохнул полной грудью.

Воздух в подвале был густым, как кисель. Даже работающие на износ фильтры не могли вытянуть из него ощущение спёртости — запах страха, въевшегося пота, химической пропитки костюмов и сладковатого дыма от охапки щепок, лежащей неподалёку.

Но главным был звук. Низкий, монотонный гул за стенами. Он вибрировал в бетоне, отдавался в зубах, стучал в висках. Это был голос нового мира, и он говорил только одно: «Сиди. Не высовывайся. Ты — ничто».

Иногда к гудению добавлялся леденящий душу металлический скрежет — где-то снаружи отрывался и улетал в небытие лист кровли или падала вывернутая с корнем ферма. Каждый такой звук заставлял вздрагивать и подсознательно поднимать глаза к потолку.

И под этот нескончаемый аккомпанемент продукты в подвале, превращённом в убежище, таяли на глазах, превращаясь в призраки былых запасов. Мутная баланда из перловки, растягиваемой до состояния тёплой слизи, выдавалась по ложкам. К ней полагался стакан кипятка, подкрашенный чем-то жухлым и бледным — ростками из их крошечного подземного «огорода», выращенными под тусклым светом фитоламп. Эти ростки, не решившиеся стать зелёными, казались карикатурой на жизнь. И даже это скудное месиво было на исходе. Все обитатели медленно превращались в тени, теряя очертания в полумраке, экономя каждое движение.

На шестьдесят четвёртый день что-то изменилось. Матвей проснулся от непривычной тишины. Сперва он не понял, что случилось. Мозг, настроенный на постоянный низкочастотный гул, отчаянно искал его в тишине и не находил. Тревога оказалась острее самого шума. Чего-то не хватало. Оглушительно не хватало. Шторма. Его нескончаемого завывания.

Он прислушался. Тишина. Он лежал, ожидая, что вот-вот, сейчас раздастся гул Шторма. И звук пришёл. Только рокот. Завывание. Где-то недалеко упало что-то тяжёлое. Не на землю. На бетон. Обвал? Гроза в «чёрной» зоне. После рокот стал удаляться. А потом — опять тишина.

Заныла стопа. Это началось недавно. Надо больше двигаться. Он пошевелил пальцами ног, разгоняя кровь, пошевелил ногой. Боль отступила.

Он разбудил Жору — не для разговоров, а чтобы иметь свидетеля. Чтобы второй человек подтвердил: это не галлюцинация, не сон. Это — тишина. Хрупкая, звенящая, невероятная.

Жора открыл глаза мгновенно, без потягиваний и стонов. Взгляд был чистым и острым, будто он и не спал. Так просыпаются те, кто давно разучился спать по-настоящему. А может, он просто не спал.

Подкинув щепки в жадное жерло буржуйки, они, кутаясь в одеяла, прошли мимо дремлющего на посту у внутренней двери Семёна. Он спал, прислонившись к стене, с обрезом на коленях — живое воплощение усталой бдительности. Разбудить его сейчас значило вызвать лишние вопросы и суету. Пока — тишина была их тайной.

— Может, хоть маски оденем? — хрипло прошептал Жора в темноте коридора, и его голос звучал как скрип ржавой двери. Голос человека, который разучился говорить громко. Его лицо в отблесках от самодельного светильника казалось измождённой маской.

— Я по-быстрому, гляну в перископ и обратно. Ты в «жёлтой» постой, на всякий. Сам знаешь, как Семён трясётся из-за правил, — так же тихо ответил Матвей. Его собственный голос звучал непривычно, будто он долго не говорил.

Жора кивнул, и его кадык резко дёрнулся вверх-вниз. Он сглотнул не ком, а всю свою привычную осторожность, сделав этот кивок соучастником. Они и стали соучастниками. Двое, рискнувших проверить тончайшую грань между надеждой и новой опасностью.

Длинный бетонный коридор с его слепыми дверями навевал клаустрофобию даже после продолжительного заточения. В конце его виднелась массивная металлическая дверь в «жёлтую» зону. Напротив, на стене, висел пожарный щит — анахронизм из прошлой жизни. На нём, как священный артефакт, покоился ломик. Жора снял его одним плавным движением, как будто брал не ломик, а снимал дробовик со стены. Вес в руке заставил его плечи расправиться на несколько сантиметров — этот холодный кусок стали был понятнее и честнее любой человеческой речи.

Матвей щёлкнул выключателем. Тусклый свет лампочки в решётке озарил небольшой предбанник. Он осторожно откинул щеколду и приподнял тяжёлый смотровой лючок в двери. Глаза, привыкшие к полутьме, щурились от света. За дверью лежала знакомая «жёлтая» комната — переходная камера с вешалками для костюмов, со скамьями вдоль стен и металлическим столом, вмонтированным в пол.

— Чисто. Заходим в «жёлтую», — прошептал он, и они вдвоём, приложившись к массивным засовам, бесшумно впустили себя в следующую клетку.

Дверь за собой закрыли. Воздух здесь пах уже иначе — резче, химически. Следующая дверь, ведущая в «серую» зону, была окрашена в тускло-серый цвет. Вместо смотрового лючка — только глазок. Матвей подошёл к щитку у двери, включил свет в «серой», прильнул к холодному стеклу, задержав дыхание, изучая, что происходит в следующей комнате. Долгая минута вглядывания в пустоту. Ни теней, ни движения. Ничего опасного.

— Всё спокойно, — выдохнул он и начал отщёлкивать тяжёлые механические замки. Взял с полки маленькую рацию, прошёл вглубь.

Жора остался в «жёлтой», закрыл за Матвеем дверь. Прильнув к глазку, следил за каждым движением напарника в «серой» комнате.

«Серая» комната встретила Матвея ледяным, неподвижным воздухом. Здесь пахло пылью, ржавчиной и чем-то неопределённо едким от бочки с раствором для дезактивации. Он пересёк комнату, стараясь не шуметь, и подошёл к своей цели — стальной трубе перископа, уходящей в потолок. Ритуал начался.

Он схватился за знакомый, отполированный руками тросик механизма очистки внешней линзы. Резко дёрнул вниз, до самого пола. Тросик, шипя, ушёл в трубу, а затем, с ленивым противодействием пружины, медленно пополз обратно. Матвей повторил действие ещё три раза — три долгих, скребущих звука в тишине. Скрежет-шипение-тишина. Скрежет-шипение-тишина. Это был молитвенный жест, попытка стереть пелену между ним и миром.

Затем он вцепился в ручки самого перископа, прижал лоб к мягкой резине окуляра. Сперва — показалась только мутная темнота. Сердце ёкнуло. Забито наглухо? Он медленно повернул фокусное кольцо, заставляя линзы внутри скрипеть от напряжения.

И мир проступил сквозь муть.

Сперва размытые пятна. Поток света, неяркого, грязно-жёлтого. Очертания. Не полная темнота, не сплошная пелена летящего пепла. Он увидел двор. Засыпанный, белесый, но — чёткий. Видел скелет гаража, неподвижный. Видел стену соседнего дома. И над всем этим — неподвижное, тяжёлое, бурое небо.

— Ну что там? — донёсся приглушённый, напряжённый шёпот Жоры в рации.