Читаем Шоумэнъ онлайн бесплатно
— Соперничать с твоим зеркалом? — Спрашиваю. — Ни за что!
Как только взлетели, Дима затрясся:
— Мы точно грохнемся. Наши останки разметает у подножья Арарата.
— Ты что, впервые в воздухе? — Поинтересовался я.
— Мне уши мешают летать. У меня же абсолютный слух! Слышишь, как скрипит крыло?
— По-моему, тебе кажется…
— Ты глухой, тебе легче. Оно скрипит в "ми-миноре".
Марина на меня шипела:
— Зачем ты его заводишь? Не видишь, артист в депрессии! Димочка, успокойся: крылья крепкие…
— Ненавижу миноры, — закатывал глаза гастролер.
Посадка была мягкой. Чумак порозовел и отвесил пару неуклюжих шуток. Нас встретили у трапа трое армян. Один из них был весел и разговорчив, двое других оказались бородатыми молчунами.
— Гагик, — представился весельчак. — Ми любим артистов-мартистов, гастроли-мастроли. У вас все будэт: гостиница-мастиница, коньяк-маньяк, все! Идем за мной!
— Маньяка нам еще не хватало, — заворчала Марина, а Гагику невпопад польстила: — Мы знаем, что у вас красивый город.
Гагик грустно опустил глаза:
— Был красивый, э! Сейчас разруха. Горбачев обэщал восстановить, но — э-э! — он хлопнул себя по ляжкам. — Поедем, сама увидишь!..
Из окна автобуса мы наблюдали то, что осталось от когда-то современного города. Половина домов лежала в руинах. Это были страшные и одновременно странные разрушения: если в первом подъезде пятиэтажного дома жили люди, то второго подъезда могло не быть вовсе, либо он пребывал в полуразрушенном состоянии.
— Что тут творилось, э! — подавляя горькие эмоции, рассказывал Гагик. — Земля смэшалась с кровью. Столько молодых погибло! Школьники на уроках, студэнты в институтах!.. Мой сын… — Он едва сдержал слезы.
— Я же говорил: одичали, — шепнул мне Чумак.
— Заткни свой цивильный фонтан! — Разозлился я.
Мы подъехали к старому каменному двухэтажному зданию. Гагик пояснил:
— Это гостиница. Единственная, что осталась в Гюмри.
— Где, где? — переспросил я.
— В Гюмри, — повторил он. — Нэ называйтэ наш город Лэнинакан: у нас нэ любят…
Внутри гостиницы стены были обшарпаны настолько, что я ощутил себя туристом, попавшим в средневековье. Запах лепешек и жареных макарон, приправленных кинзой, проникал в помещение через распахнутые окна: на улице в десятке метров от входа располагалось открытое кафе.
Мы получили ключи от номеров и поднялись на второй этаж. Мне предстояло поселиться с "Миражистами".
Володя был мрачен.
— Стремно, — сказал он. — Надо выпить. — И достал из дорожной сумки бутылку портвейна. Залпом заглотил половину, даже не поморщившись.
В комнату влетела Марина. Затараторила:
— Надо составить программу: кто за кем. Все билеты до единого проданы.
— Когда гонорар? — спросил Володя, меланхолически зевая.
— После концерта.
— Не пойдет. Мы, вообще-то, жопами рискуем. Надо бы вперед.
— Ладно, посмотрим. — Она обратилась ко мне: — Знаешь какое-нибудь приветствие по-армянски?
— Понятия не имею, — говорю.
— Я по-грузински матерюсь, — сообщил один из "Миражистов", невзрачный волосатик. — Прохиляет?
— Боюсь, что нет, — отвечаю. — Вдруг они поймут?
— Зарежут на хрен, — расстроилась Марина.
— Гагик еще здесь? — спрашиваю.
— Кажется…
— У него спрошу.
Теперь я умею красиво сказать "барэв дзэз танкагин барэкамнэр". Это что-то вроде "добрый день, дорогие друзья". Если, конечно, я не ошибаюсь. Ну, а что такое "цаваттанэм" — полагаю, знают все…
Первые два дня концерты проходили на стадионе. Десятитысячная толпа заполнила трибуны и рычала как многоглавый дракон. Среди публики большинство состояло из бородатых мужиков с автоматами. Меня прошиб озноб.
— Зачэм боишься? — Отреагировал Гагик. — Это фэдаины, наши солдаты. Они воюют за Армэнию. Тэбя не убьют, потому что уважают.
— Я для них артист-мартист? — спрашиваю.
— Правильно! — Обрадовался он.
После моего приветствия толпа подняла вверх автоматы и пустила в небо длинную очередь. Странно, но на сцене я никогда не испытывал страха: он полностью оставался за кулисами. Именно поэтому меня не охватила паника — напротив: я помахал рукой автоматчикам и предупредил:
— Если будем так шуметь, не услышим музыки!
И толпа притихла. Дима Чумак, дрожа всем телом, вышел на сцену под бурные аплодисменты. Публика с достоинством вытерпела его песни и проводила, благодарно постреливая вверх. Я объявил "Мираж". После моих слов толпа истошно взвыла и ринулась к сцене, чуть не сметя на своем пути пост звукорежиссера вместе с пультом и кассетником, тщательно спрятанным под столом. У меня за спиной взорвалась граната. Услышав свист осколков, рассекающих воздух, я постарался как можно быстрее покинуть сцену. Музыканты во главе с Володей вышли на площадку под оглушительный рев. Сделав вид, что подключили гитары и электронные барабаны, встали с видом триумфаторов. Клавишник с "расческой" наперевес даже не стал изображать процесс подключения к электричеству. Грянули первые аккорды, и на сцене, пританцовывая, появилась Наташа — вся в черном: короткой юбчонке и жакете. Большие черные очки почти скрывали ее лицо: Марина решила, что так будет лучше во избежание неприятностей.
