Читаем Съевшие яблоко онлайн бесплатно

"…большие съели яблоко и познали добро и зло и стали "яко бози". Продолжают и теперь есть его. Но деточки ничего не съели и пока еще ни в чем не виновны. Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж, конечно, за отцов своих, наказаны за отцов своих, съевших яблоко. Любишь ты деток, Алеша? "

Ф. Достоевский "Братья Карамазовы".

1

Подъезд не спал и спать не собирался. Хлопали двери, шаркали ноги, громкие голоса обсуждали происшествие. В заплеванном, загаженном и покрытом окурками коридоре, насквозь провонявшем кошачьей мочой, сновали мальчишки. Они бегали с нижних этажей наверх и пытались заглянуть в дверь пятьдесят седьмой, но оттуда их гоняли опера.

Старая хрущевка не претендовала на звание дома высокой культуры быта. В подвале круглогодично стояла вода, отчего несло душной сыростью, вокруг батарей клубился пар и никогда не переводились комары. На чердаке зимовали бомжи. Окна в коридорах сильно сквозили и потому соседки сплетничали не на лестничных клетках, а на кухнях. Запивая чаем щекочущие нервы подробности. По большей части надуманные. Даже старуха с первого этажа, которая в силу своего преклонного возраста уже несколько месяцев не выходила из квартиры, обрастая грязью и кошками, высунулась за дверь, а потом и выползла в коридор — ее, как и всех, гнало любопытство.

И в каждом обсуждении соседи сходились на одном — такого и следовало ожидать.

— Вадик, не ходи на улицу, там холодно! — полная женщина в линялом халате перегнулась через перила, и зычный голос разнесся по лестничным пролетам до самого чердака. Привычный к таким окрикам мальчишка лет десяти внимания на мать не обратил. Тем более, что кричала она для порядка, больше интересуясь беседой с соседкой, — сто раз говорила, убивать надо эту пьянь! Курва — проблядовала всю жизнь, вот и допрыгалась. Хорошо еще, не успела дом спалить, от такой чего хочешь можно ожидать.

— Да, споила мужика, а теперь еще под тюрьму подвела.

Сергеич, конечно, и до сожительницы пил не просыхая, но Вероника из сорок девятой была не замужем, а потому соседки отнеслись к ее словам сочувственно и не возразили.

— Водки надо меньше жрать, — скрипуче припечатала старуха с первого этажа. Косынка, по-деревенски повязанная на ее голове, для лучшей слышимости была завернута за ухо, вызывающе оттопыривая его в сторону.

Против такого утверждения поспорить было сложно, что не мешало некоторым особо сочувствующим уже выпить "за упокой" в тишине своих кухонь.

В этот момент где-то наверху хлопнула дверь и по лестнице начали медленно спускаться санитары в сине-оранжевых куртках, держа в руках носилки с черным закрытым мешком. Женщины торопливо отступили в дверные проемы, проводив их взглядами, мать Вадика суеверно перекрестилась.

На какое-то время все замолчали, пока внизу не хлопнула дверь подъезда и не послышалось тарахтение Газели скорой помощи.

Дебошира Сергеича увезли еще пару часов назад. Опера даже не озаботились доскональным осмотром места происшествия, бланк кое-как заполнили и довольно. В маленьком, нищем и повально пьющем провинциальном городе только такие преступления и случались. Задержанный, когда его выводили, громко крыл всех матом и вырывался, за что его пару раз приложили по почкам. Потом заломили руки и сволокли вниз по лестнице. Под таким градусом Сергеич вряд ли помнил, как этим вечером двумя неприцельными, но меткими ударами зарезал пьяную сожительницу. Хорошо хоть не на глазах несовершеннолетней дочери, которая пришла уже после приезда скорой и трупа не увидела. Впрочем, дочь была не его — той исполнилось уже тринадцать, а он жил с Анной всего год.

После отъезда скорой, когда главные события уже произошли, женщины тоже поднялись наверх, заглянуть в приоткрытую дверь пятьдесят седьмой.

Но не увидели практически ничего, за исключением мелькнувшей в проеме широкой синей спины Любови Анатольевны.

Анатольевну или — как ее "любовно" звали за глаза — "коня с яйцами" знали все. Даже те, кто в "контингент" не входил и дел с ней не имел. Здоровенная могучая баба говорила басом и исключительно матом, от чего не могли отучить ее ни должностные инструкции, ни взыскания. Носила шапку-папаху и широкий кожаный ремень. Закручивала густые волосы в луковицу на самой макушке. И до смешного серьезно относилась к своей должности. Над Анатольевной насмехались все: и хорошо одетые надушенные адвокатессы, приходящие за справками, и коллеги-мужчины, и даже подведомственные.

Участковая расстегнула пряжку ремня, ослабив удавку на животе, и опустилась на жалобно скрипнувший стул. Рядом уже сидела кислая, сдерживающая зевоту, представительница органов опеки и попечительства. Той не терпелось уйти, но приходилось ждать машину, в доме оставалась дочь потерпевшей — ее надо было забирать.

Сама девочка на взрослых не смотрела, но и в истерике по поводу потери матери не билась. То ли покойница-алкоголичка не вызывала у нее добрых чувств, то ли она не могла плакать при посторонних. Невысокая, худощавая, неряшливо одетая и похожая на шпанистого мальчишку она прятала лицо, надвинув несвежую кепку-бейсболку на самые глаза. И посылала в стену мяч, попеременно отбивая его то руками, то ногами в полосатых носках с дырами на пятках.

Мяч настойчиво и неумолчно колотил по комнате: стена — пол — удар — стена — потолок — удар… бам-бам-бам…

— Он ей отец? — полноватая одышливая соцработница поставила роспись на бланке и взялась за следующий лист.

Бам-бам-бам.

— Да хули, какой отец! — голос Любови Анатольевны зазвенел такой густотой, что ее собеседница вздрогнула — представительница органов опеки не терпела мата, — блядь же блядью, давала направо-налево. Кто поил с тем и еблась. Одна мотня знает от кого рожала.

Бам-бам-бам!

— То есть официально отца нет? — дотошно уточнила соцработница.

— А да хуй его знает, вроде и замужем была. Не помню я, разве всех этих шалашовок упомнишь… — Бам-бам-бам. Участковая коротко повернула голову и рявкнула, — да прекрати ты!

Мяч на секунду замер в ловких руках тринадцатилетней хозяйки. Но она тут же снова пустила его в методичный путь: бам-бам…

Участковая поморщилась, но больше ввязываться не стала.

— Вы тут часто бывали? — работница органов опеки скучала и была не прочь поболтать.

— А хули мне тут бывать? — Анатольевна махнула лопатообразной ладонью — таким рукам могли позавидовать здоровые мужики — и припечатала ею стол, — у меня в одном этом доме три сидельца. Этой ебаной бляди мне не хватало. Если тут каждую шалаву воспитывать — своих детей не увидишь.

Мягкая и интеллигентная работница соц опеки передернулась от мысли, что у бабы-коня имеются муж и дети. А ведь правда имелись.

— Ну вот потому и труп теперь, — будто невзначай вполголоса заметила женщина, но участковая ее не расслышала и потому не обиделась. Вместо этого горячо продолжая:

— Она так-то ничего, работала. Ну мало ли, кто не выпивает?! Бывает за день намотаешься, сама придешь остограммишься, только так и спишь!

Весь этот диалог велся в присутствии тринадцатилетней девочки, едва потерявшей мать, но это никого не смущало. Баба-конь с каким-то даже пониманием пожала плечами:

— А эти пока шары не зальют — тихие. Ну ясное дело, как нажрутся куролесят, ну так контингент такой. Я…

Но тут ее прервали, в дверь заглянул молоденький покрытый прыщами и веснушками водила:

— Вероника Павловна, я подъехал, внизу машина.

— Да-да, Вадик, спасибо, — засуетилась и засобиралась соцработница, обрадовавшись случаю избавиться от словоохотливой собеседницы, которую так неосторожно втянула в разговор.

Участковая тоже поднялась, почти доставая макушкой до люстры, и всем своим массивным телом повернулась к сидящей на продавленной тахте девочке:

— Ты вещи-то собрала?

Та не обернулась. Но Любовь Анатольевна уже отвлеклась и нахмурилась:

— Слушайте, так у них вроде пацан еще был. — И глянув на озадаченное лицо соц работницы, снова водрузила на стол чемодан, распахнула и принялась рыться по отделениям в поисках паспорта потерпевшей. — Да вот, точно был. — Раскрыла, шлепнула по странице пальцем и недоумевающе огляделась по сторонам, — а где? — будто ожидала увидеть еще одного ребенка, смиренно ожидающего в углу. Не увидела и опять глянула на девочку. Но та продолжала действовать на нервы, стуча мячом. И только по скривившимся на мгновение уголкам тонкогубого плотносжатого рта было заметно, что разговор взрослых она слушает. И реагирует.

Женщина из соцопеки поспешно натянула на лицо фальшиво-приторную улыбку и подсела к девочке:

— Тебя как зовут? — и сама удивилась. Десять бланков заполнила, а имя в памяти не отложилось. Впрочем, тут же себя и успокоила: сколько у нее за день тех детей. Того привези — этого отвези, тех оформи. Немудрено запутаться.

Девчонка впервые коротко и зло скосила на нее глаза, но тут же снова отвернулась:

— В бумажках у себя посмотрите.

Мяч продолжил свое монотонное путешествие.

Привычная ко всему женщина сглотнула неприязнь, на секунду задумалась и тут же вспомнила: Лиза. Точно Лиза — Елизавета Станиславовна Романова. И улыбнулась еще добрее:

— Лиза, а где твой брат?

Девчонка поймала мяч, мимолетно выпростав из слишком длинных рукавов худые смуглые руки с ободранными пальцами и костлявыми запястьями и тут же спрятав обратно.

— Вам надо, вы и ищите. — И ловко отбила мяч ногой.

Женщина разочарованно поднялась.

— Может у родственников у кого? — подошла и вполголоса заговорила с участковой, — вы родственников знаете?

— Хули тут родственников искать?! Давай соседей поспрошаем. — И раздраженно, уже будто сама с собой продолжила, — ебаны блядь, до утра в этом притоне торчать. Дома дети, мужик в постели. А эти выблядки пьют и пьют, покоя никакого нет…

— Может сначала в комнате посмотрим? — соцработница с сомнением пожала плечами, — спрятаться мог.

И принялась нелепо оглядывать комнаты. Зашла в спальню, за занавеской посмотрела, в шкафу. Баба-конь зачем-то поискала в туалете, хотя туда уже три раза заходил приезжавший на место происшествия следователь, представительница соц опеки и даже сама участковая.

В дверях любопытно мялись соседки. Девочка-Лиза продолжала вертеть мяч, кося глаза по сторонам и наблюдая за поисками. Не выказывая впрочем ни раздражения, ни желания помочь.

Только когда баба-конь принялась открывать все подряд дверцы старой еще советской стенки, девчонка как-то особенно сильно толкнула мяч. Он громко ударился о стену, отлетел под другим углом, не вернувшись в руки, и заскакал по комнате в коридор. Бам-бряк-бряк-бам …

Лиза же вдруг резко зло бросила:

— Ян, вылазь!

Под тахтой послышалось копошение, девчонка быстро нагнулась и, стремительно сунув руку под свисающий до полу плед, поймала маленькую детскую лодыжку. Дернула и из-под кровати показалась ножка ребенка в слишком большом для него носке. Мальчик сдавленно завозился и видимо за что-то уцепился, потому что Лиза раздраженно выдохнула и на этот раз дернула посильнее, выволакивая его на свет.

На мгновение мелькнули широко распахнутые глаза, а потом малыш по виду не старше двух лет жалобно пискнул и изо всех сил прижался к сестре, пряча личико в складках ее порядком заношенной олимпийки.

2

На поминках, состоявшихся, как и положено, сразу после похорон, Денис Матвеевич Савельев маялся, чувствуя себя бабой на самоваре — его посадили во главе стола, будто жениха на свадьбе. Уже немолодой московский профессор, преподаватель философии — интеллигент в третьем поколении, он сидел среди этих людей и не находил себе покоя.

Поминки проходили весело. Разговаривали приглашенные громко, жестикулировали активно, то смеялись — то переругивались. В общем, вели себя совершенно несоответственно ситуации. Ели жадно и торопливо. Кто-то принес баян, теперь стоящий у стены, и Денис Матвеевич с содроганием ожидал, когда "поминающие" дойдут до кондиции, позволяющей запеть.

Сам он только из вежливости и уважения к усопшей заставил себя опрокинуть стопку сомнительного качества водки, и уже чувствовал недоброе жжение в желудке. Алкоголя на столах было гораздо больше, чем всего остального. Хотя Денис Матвеевич не помнил, чтобы заказывал на поминальный стол столько дешевой водки.

Впрочем, никого кроме него качество спиртного кажется не смущало. Съев по положенной ложке кутьи и по куску постного пирога, народ принялся делать то, ради чего собрался — опрокидывать стопки одну за другой. Причем от мужчин не отставали и женщины — по большей части тучные немолодые тетки, обтянувшие неэстетичные складки маловатыми платьями. На их одутловатых ногах красовались туфли на каблуках, лица были ярко накрашены, волосы нелепо накручены наверх, отчего повязанные черными платками головы приняли карикатурные формы — наряжались как на праздник. Они активно размахивали руками и пьяненько-жеманно смеялись.

В зале стоял душный запах водки, пота и перегара.

— Денис Матвеевич, а что это вы не кушаете? Давайте-ка я вам пирожка положу. Они у нас вкусные, — женщина справа хихикнула, показав полный рот золотых зубов. Профессор отчетливо помнил, что полчаса назад она была кислой и скучливой, но после нескольких рюмок повеселела до полной неформальности и, то и дело, норовила фамильярно пристроить толстую руку на спинку стула московского гостя. Потчуя, женщина положила профессору на тарелку кусок пирога, купленного за его же деньги. И выжидающе улыбнулась, требуя благодарности. Волосы ее были выкрашены в желтовато-белый цвет, и отросшие на несколько сантиметров черные корни неприятно резали глаз. Она моргала слипшимися ресницами, с очевидной игривостью заглядывая профессору в лицо и тот с трудом удерживался, чтобы не отодвинуться вместе со стулом. Похоже она даже заигрывала. И пораженный этой отвратительной мыслью Денис Матвеевич поспешно, через силу выдавив дежурное "спасибо", отвернулся, дабы собеседница не увидела брезгливого выражения его лица.

"Горько, горько!"

Один только профессор, причем не в первый уже раз, подпрыгнул от раздавшихся за стенкой громовых криков. Поминки проходили в актовом зале местной школы, а в соседствующей с ним столовой шумела веселая свадьба. Другое свободное помещение в такие короткие сроки в городке найти не удалось. Хотя, по правде говоря, мероприятия мало чем отличались друг от друга.