Читаем Саалама, руси онлайн бесплатно

16 сентября 2008 года. Вторник. Москва. 21:15.

И зачем только она влезла в койку этого Самойлова? Тот с полчаса неуклюже возился в миссионерской позе, прежде чем девушка беспардонно скинула его и начала одеваться.

— Ты чего? — Мужчина растерянно сел в кровати.

— Не хочу больше, — она рывком натянула штаны.

С точки зрения этики шашни с коллегами не приветствовались, и Ливанская вовсе не собиралась путаться с Самойловым из кардиологии. Ей просто хотелось секса, а этот милый лысеющий толстячок подвернулся под руку. Хотя, теперь ей было уже все равно — работать в восемнадцатой городской больнице оставалось всего три недели. Считай, уже «доработать».

Девушка решительно закинула на плечо рюкзак, махнула на прощанье рукой и хлопнула входной дверью, оставив мужчину недоуменно смотреть ей вслед.

Забравшись в машину и поразмыслив пару минут, завела двигатель и направилась к Вере Дмитриевне. Решила: чем снимать другого парня, лучше отвлечься, поработать — подготовиться к завтрашней операции. Был шанс, что ассистировать возьмут.

Подъехав к дому пожилой профессорши, девушка оставила машину во дворе и поднялась на шестой этаж. Но, как только дверь открылась, поняла, что пришла не вовремя. У старушки были гости — квартира оказалась битком набита людьми всех возрастов: от пенсионеров до горланящих детей. Посетительница опешила — она совершенно не намеревалась приходить в разгар семейного торжества.

Сама именинница была нарядна и слегка подшофе. Профессорша жила одиноко, всю жизнь посвятила медицине. Сейчас уже не преподавала, но держала огромную библиотеку, писала научные статьи и охотно помогала молодым хирургам, таким, как Патрисия Ливанская.

— Извините, я не вовремя, — девушка сделала шаг назад, но старушка цепко схватила ее за рукав — она действительно оказалась навеселе. Обычно Вера Дмитриевна была до тошноты чопорна, склонна к долгим нудным расшаркиваниям, не приемлющим панибратства. У нее была горделивая осанка еще советской профессорши, неспешная речь и мудрые глаза старой черепахи. Однако толпа гостей совершенно изменила пожилую женщину, и она превратилась в странно-суетливую хихикающую старушку.

Втянула посетительницу в квартиру и, не терпя возражений, зачастила:

— Милочка, вы же за книгами пришли? Уж извините, у меня гости, — пожилая женщина засмеялась. — Так редко собираемся, почти не вижу их. А тут, — она обвела рукой распахнутые двери в комнаты, — смотрите, сколько понаехало! Не знаю, как справиться! – по счастливым глазам старушки было ясно, что ворчит она для виду — лицо сохраняет.

— Вы уж разберитесь сами. Проходите в библиотеку, берите, что нужно. Я потом отмечу.

У Веры Дмитриевны была весьма неприятная, но очень правильная привычка — отмечать кто, что и когда берет у нее почитать. И впервые на памяти Ливанской старушка не стала делать запись в потрепанной синей тетради, а просто впустила ее в святая святых.

Она прошла в кабинет и захлопнула за собой дверь. Сразу стало тише. Даже в состоянии подпития в библиотеку старушка гостей не впустила. Девушка расслабилась, бросила рюкзак на диван и только в этот момент заметила, что не одна. Обложившись книгами, за письменным столом, сидел парень — пацан-подросток, вероятнее всего, ученик Веры Дмитриевны. Высокий, жилистый. В присутствии мужчины у нее снова возбужденно закипела кровь: после незадачливого свидания нестерпимо хотелось разрядки. Девушка повернулась к стеллажам, но лопатками почувствовала, как он смотрит и оценивает ее взглядом. Вернулось настойчивое ноющее напряжение — ей хотелось секса. Девушка сделала шаг влево, освобождая место возле себя — тот понял и сразу же встал рядом.

Ливанская перебирала тома, парень молчал. Но, будто ненароком глянув вбок, она тут же уткнулась в заинтересованный беззастенчивый взгляд. Это, конечно, не взрослый мужик, но он высокий, наглый, у него сильное поджарое тело и подростковый период гипертрофированной потребности в сексе. Она повернулась и облокотилась о стеллаж:

— Прокатиться хочешь?

Парень кивнул, не задумываясь.

2

17 сентября 2008 года. Среда. Москва. 04:20.

Девушка, задыхаясь, уткнулась в мокрую простыню, чувствуя капли пота и спермы даже на лице. Легкие жгло нехваткой кислорода. Она оперлась на дрожащие от напряжения локти и выдохнула:

— Лет-то тебе сколько?

— Шестнадцать, — парень, раскрасневшийся, со все еще горящими глазами сел, подминая под себя одеяло. Еще не совсем зрелый, с детством он давно распрощался. Даже и не смущался.

Девушка рассмеялась и покачала головой:

— Только не говори, что ты в школе учишься.

Если она хотела поступить правильно, то останавливаться надо было вчера, когда стало понятно, сколько ему лет. Но тогда она была возбуждена, и это даже заводило. Сейчас раскаиваться тоже не имело смысла: секс был классный, горячий. Не столько умелый, сколько жадный.

— Шестьдесят восьмая гимназия. Одиннадцатый «А».

— О господи, — девушка рассмеялась и села, взъерошив мокрые, коротко стриженые волосы. — А что ты у Веры Дмитриевны делал?

— Она меня репетирует. Мне поступать будущим летом — буду на хирурга учиться, — в голосе зазвучал юношеский апломб.

Ливанская усмехнулась: максимализм. Впрочем, в таком возрасте простительно. Она сама перегорела буквально пару лет назад. А до того тоже просиживала ночи в анатомичке, обложившись талмудами и препаратами[1], фанатично заучивая наизусть страницу за страницей.

Она чиркнула зажигалкой, глубоко затянулась — по телу прошла привычная теплая волна — и бросила:

— Валяй, спроси. Тебе же неймется.

Парень потянулся, без спросу взял ее сигареты и тоже закурил, сложив ладони лодочкой.

— Ну, считай, что спрашиваю.

— Двадцать пять. Я хирург в восемнадцатой. — Это была не совсем правда — ординатор второго года обучения.

— А у Веры Дмитриевны? — он выпустил из носа вонючий сизый дым.

— Библиотекой пользуюсь. Я не помню, как тебя зовут?

— Андрей. А тебя?

После прозвучавшего слова «хирург» в воздухе что-то ощутимо изменилось, и вместо естественного самодовольства в глазах парня загорелось едва скрываемое уважение. Что, пожалуй, было приятно.

[1] Анатомический препарат (от лат. Ргаераго — приготовляю) — вид наглядных пособий, материалом для изготовления которого служат настоящие ткани, органы и части организма человека и животных.

9 октября 2008 года. Четверг. Москва, Шереметьево 1. 22:40.

Ливанская открыла глаза и выпрямилась в кресле. Оказывается, она успела задремать. Девушка отодвинула шторку иллюминатора. За то время, что она проспала, самолет не тронулся с места, продолжая стоять боком к вывеске аэропорта. Врачи провели в Шереметьево уже больше шести часов: сначала их очень долго оформляли, дотошно проверяя выездные документы, потом они ждали, когда на борт загрузят оборудование — гуманитарную помощь, щедрый дар Российского здравоохранения (по слухам, куда более щедрый на бумаге, чем в действительности).

— Давай знакомиться, — в пустующее соседнее кресло плюхнулся высокий, тощий, как жердь, африканец. Интеллигентный и приятный, с усиками, в очках с тонкой оправой. — Я Муки.

Он бросил на пол битком набитую спортивную сумку и протянул ей ладонь. Девушка ответила на рукопожатие и приветственно кивнула:

— Патрисия, — но тут же запнулась и поправила себя, — Патрисия Ливанская, — совсем уже ни к чему добавила: — Патрисия Яновна. Но можно Рита. Приятели так зовут… — и совсем сбилась, — в институте звали.

Мужчина окинул ее насмешливым взглядом:

— Нервничаешь? Первый срок что ли?

Та сконфуженно кивнула:

— Да. Это так заметно?

— Первый раз все такие серьезные, — Муки беспечно улыбнулся, сверкнув ослепительно-белыми зубами, и откинулся на спинку сиденья. — Как тебя угораздило сюда попасть?

Теперь ей показалось даже странным, что еще неделю назад она работала в своем отделении в привычной, никогда не меняющейся восемнадцатой городской больнице.

— Да-да, войдите.

Девушка, услышав приглашение, распахнула дверь и стремительно вошла в кабинет. Уселась напротив стола, не удосужившись спросить разрешения.

Зав. хирургией восемнадцатой городской больницы, Олег Анатольевич Валеев, сначала окинул ее недовольным взглядом, но почти сразу улыбнулся. С первого дня, когда Ливанская пришла в отделение интерном, он относился к ней благосклонно. Может, ему нравился ее характер, а, может, просто приятно было смотреть на молодую девчонку. Она не то чтобы красивая, зато приметная: сухопарая, с угловатыми мужскими манерами, но в хирургии не так уж много женщин — не на ком глазу остановиться.

Хотя Ливанская не была, что называется, приятным человеком: за три года в больнице у нее почти со всем коллективом появилось тщательно скрываемое, но все же вполне ощутимое, неприятие. Кому не нравился ее тяжелый недевичий взгляд, кому — то и дело прорывающееся упрямство. Да и вообще, она не очень-то умела ладить с людьми.

— Ну и чем обязан? — заведующий посмотрел на девушку поверх очков и несколько удивленно улыбнулся. За эти три года она ни разу не попросила его помощи, улаживая все свои проблемы сама.

Выслушав, Валеев с досадой хлопнул ладонью по столу.

— Что за чушь?! — заведующий негодовал. Он уговаривал, читал нотации, даже голос слегка повысил. Ливанская только едва заметно улыбалась. Как ни странно, такая властная забота Валеева ее не раздражала, а даже немного умиляла, будто брешет старый добрый пес — и сторожить вроде уже нечего, а он все лает, лает. Заведующий был единственным, к кому она испытывала в этой больнице искреннее уважение.

Год в интернатуре, два в ординатуре. Разборы, консилиумы, зачеты. А в ближайшем будущем — хирургическое отделение в больнице где-нибудь на окраине. В Москве не было никаких перспектив. Конечно, последние несколько недель Валеев начал разговоры — мол, «оставлю в штате». Но это его «оставлю в штате» шло в обязательной привязке к «останешься при кафедре». А она никогда не собиралась заниматься научной работой. И аспирантура, и кандидатская были ей ни к чему. Она хотела оперировать, работать у стола, по-настоящему.

Чтобы получить назначение в миссию Красного Креста пришлось пройти по всем кругам бюрократического ада. Если навскидку назвать любой официальный документ, можно не сомневаться — он был в той пачке, которую Ливанская подготовила для поездки. Копии, выписки, справки. В этой кипе бумаг была собрана вся ее жизнь. Несколько месяцев она провела, бегая по инстанциям, делая прививки и направляя запросы в Польшу — там, в Лодзи, остались почти все ее официальные документы.

И после этого Валеев хотел, чтобы она отказалась.

Заметив ее ухмылку, заведующий раздраженно захлопнул дверь перед носом ожидающей медсестры и повысил голос:

— Ну вот чего ты смеешься?! Думаешь, самая умная?! Умней меня?! Никто для тебя не авторитет, — Валеев впервые заговорил так откровенно. Раньше он умело делал вид, что не замечает дрязг в коллективе, и с девушки разом слетело веселье. Под его пристальным, умудренным жизнью взглядом она почувствовала себя неуютно.

Мужчина уселся на стул напротив и, наклонившись, по-отечески посмотрел ей в глаза:

— Куда поедешь? Ты хоть понимаешь, что это такое? Ты даже не представляешь, что там творится. Ну возьму тебя в штат, месяц ведь всего остался. Кандидатскую защитишь.

Ливанская покачала головой. Может, он и прав, опыта у нее маловато, но не так уж много врачей готовы бросить все и отправиться в Сомали, в рассадник заразы и оголтелого исламизма, где двадцать лет идет гражданская война.

— Что ты ожидаешь там найти? — заведующий укоризненно нахмурился. — Больницу, в которой сможешь делать все, как пожелаешь?! Где тебя сразу допустят к операциям? Что ты рассчитываешь там увидеть?

— Вот поеду и посмотрю, — девушка улыбнулась и вдруг взяла его за руки, нарушая всякую субординацию. — Олег Анатольевич, вы же сами знаете, что напрасно стараетесь. Все равно же сделаю так, как решила, — она прищурилась. — Просто пожелайте мне удачи, — глядя, как против воли разглаживаются суровые морщинки на лице заведующего, Ливанская рассмеялась: — Ну, и живой остаться.

Девушка снова мельком глянула в иллюминатор, с нетерпением ожидая взлета, и повернулась к соседу:

— А вы тоже из миссии?

— Я-то? — Муки заразительно улыбнулся. — И да, и нет. Я от Красного Креста, но я местный.

10 октября 2008 года. Пятница. Сомали. Могадишо. 07:24.

Перед посадкой в столице Сомали самолет сорок минут кружил над аэропортом. Она сначала подумала — это из-за трафика, но новый приятель объяснил, что пилоты просто ждали от военных подтверждения безопасности.

— Добро пожаловать в Могадишо, — Муки поднялся, предлагая девушке руку.

В длинной очереди на выход они были последними. Люди двигались медленно, неуклюже перетаскивая сумки и рюкзаки. Между их плеч Ливанская старалась рассмотреть солнце в проеме двери, через пару минут ей предстояло впервые увидеть Африку и Могадишо.

— А где аэропорт? — девушка растерянно замерла в проходе. Тело окатило горячим воздухом, от которого она мгновенно покрылась липким потом, дышать стало трудно.

— А это и есть аэропорт, — мужчина, поторапливая, легонько подтолкнул ее в спину, старый трап жалобно скрипнул под ногами.

Аэропорта не было. Зато были жара, пыль, грязь и горы мусора. Самолеты не взлетали и не садились, не заправлялись, не стояли у терминала, а те три старых борта, что еще оставались, уныло пылились у ангаров. Одна-единственная, видавшая виды бетонка была сплошь испещрена ржавыми искореженными обломками и кусками покривившейся арматуры. На их счастье, врачи просто не знали: это остатки самолетов, взорванных и разбившихся здесь на протяжении последних пяти-семи лет — то, что не успели растащить местные. Все строения, все, чего касался взгляд, покрывала пыль. Ливанская никогда раньше не видела, чтобы она была такого странного, будто смешанного с желчью, оттенка.

Над головой с утробным урчанием заглохли двигатели, и повисла оглушительная тишина. Иностранные врачи растерянно топтались на взлетно-посадочной полосе: за ними никто не приехал.

— На чем мы поедем? — девушка, несмотря на жару, зябко передернула плечами и поправила сумку.

— Грузовик должны пригнать, ждем пока.

Подтверждая абсурдную правоту своих слов, Муки спокойно уселся на землю, поджал ноги и достал из кармана сигареты.

— И долго нам ждать?

Мужчина только невозмутимо пожал плечами.

Помедлив, Ливанская тоже бросила сумку, села сверху и осмотрелась. Что она тут делает?!