Читаем Серхио: Исповедь мерзавца онлайн бесплатно

Глава 1

Я всегда знал, чем это кончится. Это знание присутствовало параллельно всему остальному, словно родилось вместе со мной. И нет, это не какой-то там дар, как у того русского психопата, которого я нанял на свою голову, Игоря. Просто, когда ты с детства наблюдаешь, как мать плачет в ванной, прижимая к груди пустую бутылку от «Бароло», а отец спит с официантками в собственном ресторане — прямо на мятых скатертях, среди грязных тарелок, — ты быстро учишься одной простой вещи: не верь ничему и никому. В этой поганой жизни у тебя нет ничего своего! Всё, что ты любишь, сгорит. Вопрос только во времени. Впрочем, и сама жизнь тебе дана только на время, попользоваться. И настанет срок, когда надо будет и её вернуть законному владельцу. Я подмигиваю, глядя на небо: «Правда, старик?»

Марко появился, когда мне было девятнадцать. Кажется, он немного старше, вроде, года на два-три. Я тогда был тощий, злой и верил, что умру раньше, чем состарюсь. Он был похож на щенка: огромные карие глаза, вечно взлохмаченные чёрные патлы до жопы. Говорил он быстро-быстро, как будто боялся, что его перебьют и он уже никогда не выскажется до конца. Я тогда только открывал свой первый клуб в Милане. Это была дыра на окраине, где мужики за пятьдесят дрочили на смазливых студентов, которым срочно нужны были деньги на учёбу или наркотики — без разницы. Марко пришёл мыть полы. Воняло от него хлоркой и отчаянием. Через две недели он уже спал у меня на диване. Никакого намёка на секс! Просто мне надоело, что он ночует в своей раздолбанной «Панде» в промозглом гараже. А потом он так и остался.

Десять лет, мамма миа! Десять лет я засыпал и просыпался с одним и тем же чувством: Марко где-то рядом. Варит кофе. Ворчит, что я опять не выключил свет. Гладит мою рубашку, потому что я «никогда не научусь делать это нормально». Готовит пасту с морепродуктами по субботам, хотя знает, что я ненавижу чистить креветки. Мы никогда не говорили о том, что между нами. Он считает себя моим другом. Правда, иногда я ловил его взгляд — тёмный, голодный, такой… неправильный. Я всегда делал вид, что не замечаю. Потому что если бы я заметил, мне пришлось бы что-то решать. А я не умею решать такие вещи. Я умею делать бизнес, считать выручку, договариваться с ментами, подбирать самых аппетитных девочек, на которых встанет даже у трупа. Я умею делать деньги из человеческой похоти. Но с живыми людьми — беда. Они ломаются. А я вовсе не хирург, я просто мясник.

Лиза появилась, как удар под дых. Не потому, что красивая — хотя да, ради бога, она была красивая до тошноты. Русые волосы, которые она вечно собирала в небрежный пучок на макушке, и глаза — такие светлые, что в них больно смотреть без солнцезащитных очков. Она пришла в клуб с подружкой на чей-то день рождения. Мне тогда сказали: «Хозяин, там две девочки пытаются пройти без паспорта». Я спустился, чтобы вышвырнуть их самолично — я вообще любил делать грязную работу своими руками. Девчонки стояли у входа, и она смотрела на меня так, будто я не владелец гребаного стриптиз-клуба, не сын вонючего козла, не тот, кто вышвырнул мать из дома, когда ей стало совсем плохо с её бесконечными докторами и таблетками. Она смотрела, будто я просто Серхио. Обычный мужик в дорогом пиджаке, у которого под левым ребром что-то заныло. Я пропустил их без паспорта. Идиот.

Марко тогда, что называется, встал в позу. Он вообще не умеет орать и бить посуду — из нас двоих это мастерски делаю я. Он просто перестал со мной разговаривать. Две недели молчал. Варил кофе, ставил чашку передо мной и уходил в другую комнату. Гладил рубашки, вешал их на плечики и выходил. Я сходил с ума от этого молчания больше, чем если бы он бил меня по морде. А потом в один прекрасный вечер он притащил в клуб парнишку — Алекса. Малец сбежал из какой-то психушки, я так и не вник в детали. Белобрысый, тощий, с огромными синяками под глазами, похож на девочку, если не присматриваться. Марко привёл его и сказал: «Он будет работать. Ты же не против?» Конечно, я был не против! Я никогда не умел отказывать Марко. Это моя главная слабость и, наверное, единственное человеческое качество, которое во мне осталось.

Я сразу понял, что он делает. Паршивец хотел, чтобы я приревновал. Чтобы увидел, как он заботится о ком-то другом, ласкает в полутьме гримёрки, покупает ему нормальную одежду, — и почувствовал то же, что чувствовал он, глядя на меня и Лизу. Марко был мстительным сучонком! Только его месть — не драка. Его месть — тишина и демонстрация того, что ты теряешь.

А я… Я совершенно не ревнивый. Или ревнивый, но настолько больной на голову, что не узнаю собственную ревность, когда вижу её в упор. Лиза приходила в клуб почти каждый вечер. Садилась за столик в углу, пила какой-то фруктовый сок — она не пила алкоголь, представляешь? Полгода в стриптиз-клубе и ни грамма спиртного, это надо уметь, — и читала книжки. Какие-то толстенные сочинения русских классиков. Я пробовал было тоже приобщится к прекрасному, но ничего не вышло: язык у меня подвешен, как надо, но необходимость собирать в блошки буковок в слова, слова в предложения, предложения в законченные мысли… Всё это навевает на меня смертную скуку. Иногда я подсаживался к ней, мы трепались о всякой ерунде. Один раз она спросила: «Тебе не смущают все эти бабы, которые крутят жопами перед твоими посетителями?» Я засмеялся, сказал: «Это бизнес». Она посмотрела на меня и сказала: «Ты врёшь». И попала в точку. Это не бизнес — это аллегория всей моей жизни. Одна большая задница. Причём отнюдь не такая красивая, как у моих куколок.

С Лизой у нас всё было странно. Я любил её так, что зубы сводило. Стоило ей войти в комнату — у меня немели пальцы. Серьёзно. Я не поэт, не умею красиво врать. У меня просто отнимались кончики пальцев, будто кровь отливала куда-то в другое место. А она любила страх. Я заметил это в первую же ночь, когда мы остались в моей питерской студии — той самой, где пахло краской и соседи орали через стенку. Она тогда сказала: «Сделай мне больно». Не сразу. После третьего раза, когда я уже выдохся и лежал на спине, глядя в потолок. Она села сверху, взяла меня за подбородок и сказала это шёпотом. В её глазах не было безумия. Там был холодный расчёт пополам с нежностью. И мне это понравилось. Чёрт, мне это понравилось так, что я испугался сам себя.

Потом я просто положил руку ей на шею — не душил, нет, просто придержал за горло, большими пальцами под челюсть, — а она выгнулась, как кошка, зажмурилась и задышала так часто, что я подумал: сердце остановится. С тех пор мы играли. Иногда по-крупному, как в ту ночь на даче. Иногда по мелочи — мог щипнуть её за запястье на людях так, чтобы никто не видел, и смотреть, как она краснеет и делает вид, что ничего не случилось. У нас был свой приватный театр. И это было лучше, чем всё, что я видел на сцене.

Игоря я раскусил в первый же день, когда он пришёл в московский клуб. Это было место, где крутятся настоящие бабки! Не так, как в Питере, где всё было, скорее, для души, по фану. Бывший военный. Весь в шрамах, хотя старался их прятать. Походка — не танцора, а человека, который привык, что под ногами может рвануть. На самом деле — ребёнок. Взрослый мужик под сорок, который сломался на войне и теперь притворялся, что может себя починить с помощью бутылки и безудержного траха. Он думал, что я не знаю про его вторую работу. Про клиентов, которые платят, чтобы им делали больно. Пожалуйста. Я знал каждую его встречу, потому что в Москве у меня были глаза везде. Официанты, охранники, даже уборщицы — все они готовы были докладывать о малейшем шаге любого из моих сотрудников. За дополнительное вознаграждение, разумеется! Но мне было насрать. Он был хорош на сцене — факт. Бабы (и мужики, кстати) визжали, когда он выходил. И я платил ему ровно столько, чтобы он никуда не ушёл. Не люблю терять активы.

Та ночь на даче. Ведь это после той ночи ты считаешь меня извращенцем, да? Не торопись. Я всё объясню.

Я сидел в кресле напротив кровати. В руках — бокал виски. Лиза стояла у окна в моей рубашке на голое тело — белой, на пуговицах, на пару размеров больше, чем нужно. Игорь не выказывал нетерпения или застенчивости. Хотя, о чём это я! Я смотрел на них и думал: что я делаю? Я люблю эту девчонку. По-настоящему, до тошноты, до готовности убить любого, кто посмотрит на неё не так. И я сам привёл сюда этого русского медведя, чтобы он трахнул её у меня на глазах.

Знаешь, зачем? Я хотел увидеть, что она станет делать, когда я скажу «вперёд». И она поддалась. Не сразу. Сначала сделала большие глаза — такие удивлённо-обиженные, как у куклы. Потом сказала: «Ты серьёзно, Серхио?» Я кивнул. Она потупилась, поиграла в стеснение — покрутила пуговицу на рубашке, прикусила губу. Но я видел, как впрочем всегда: ей было весело. Страшно и весело. И это меня завело так, как не заводила ни одна шлюха в клубе. Потому что это была не шлюха. Это была она.

Игорь спросил у неё тогда: «Твой этот, как его, предлагает тебя на вечер. Что думаешь?» Она посмотрела на него, потом на меня, потом снова на него. И кивнула. Один раз. Почти незаметно.

Я сидел, пил виски и смотрел, как Игорь её трахает. Аккуратно сначала. Потом грубо. Как она хватает его за плечи, как впивается ногтями ему в спину, как он шепчет ей что-то на ухо — я не слышал, но догадываюсь, что именно. И главное — я не ревновал. Совсем. Вообще ни капли. Я сидел и думал: какое счастье, что я это придумал. Потому что это был мой спектакль. Моя пьеса. Моя режиссура. Я управлял всем миром, который поместился в одну спальню на даче под Питером, где за окном шумел лес и лаяли соседские собаки.

А потом она заснула между нами. Игорь храпел, раскинувшись на половине кровати. Она свернулась калачиком у меня под боком. И я всю ночь не спал — гладил её по волосам и думал о том, что, может быть, это и есть любовь. Не когда ты ревнуешь и рвёшь на себе волосы. А когда ты готов отдать её другому, только чтобы посмотреть, как она счастлива. Идиотское определение, да? Я сам в него не верю. Но та ночь была единственной, когда я чувствовал себя не хозяином, не бандитом, не сыном своего отца. Я просто был мужиком, который любил женщину и её страх. И, кажется, она тоже любила меня за это.

Она забеременела через два месяца. Я знал, что это мой ребёнок. По срокам, по тому, как она смотрела на меня — испуганно и нежно одновременно. Марко тогда напился впервые за десять лет. Он сидел на кухне в нашей питерской студии, глядел в одну точку и пил дешёвый джин прямо из горла. Я подошёл, сел рядом. Он спросил: «Ты вышвырнешь меня из своей жизни, когда родится ребёнок?» Я сказал: «Ты дурак». Он не ответил. Мы так и просидели до утра — два идиота, которые не умеют говорить о том, что болит.

Я не прогнал его. Конечно, нет. Марко — это Марко. Без него я рассыплюсь на винтики, как дешёвые часы с Алиэкспресса. Он нужен мне больше, чем воздух, хотя я никогда ему этого не говорил. Впрочем, я уже и сам не уверен, был ли он мне нужен, или это стало привычкой?

Мой сын родился в июле. Крупный, тёмноволосый, с моими глазами — это мне медсестра сказала, я сам не разглядел, потому что плакал, как баба, и ничего не видел сквозь слёзы. Лиза была бледная, измученная, но счастливая. Я держал её за руку и думал: вот оно. Вот ради чего я прошёл через всё дерьмо — через отца-козла, через мать-пьяницу, через грязные клубы, через взятки. Ради этого пищащего проекта человека.

Марко пришёл в больницу с тремя пакетами — детское питание, подгузники, крошечные ботиночки, которые ребенок наденет не раньше чем через год. Он положил всё это на тумбочку, посмотрел на Лизу, посмотрел на меня, потом на сына. И сказал: «Красивый. Вылитый отец, бедный ребёнок». Улыбнулся. Первый раз за полгода. И я подумал: может, всё наладится? Может, мы сможем быть этой странной семьёй — я, она, Марко, этот малыш, Игорь с его демонами, Алекс с его синяками под глазами? Все сломанные, но вместе. Как калеки, поддерживающие друг друга, чтобы не упасть.

Как же я ошибался.

Мы ехали по трассе ночью. Я за рулём, Марко рядом — дрых, уронив голову на стекло. За окнами — чернота, только изредка встречные фары. Я как раз подумал: «Надо сменить резину, скользит после дождя». А потом был грузовик. Слепая фара, которая выела ночь. Гудок, похожий на вой раненого зверя. И всё. У меня не было времени думать — только рефлекс. Я вывернул руль в сторону Марко. Не в сторону себя. Даже не в сторону пустого кювета. Я вывернул в сторону пассажирского сиденья. Потому что если умирать, то пусть он живёт. Он — мой лучший кусок жизни. Он — то единственное, что я не купил и не украл. Марко достался мне просто так, за красивые глаза или за то, что я дал ему диван десять лет назад.

Только он всё равно не выжил. Грузовик ударил в мою сторону. Я отлетел вместе с дверью, сломал рёбра, разбил лицо. А Марко просто… не проснулся. Сотрясение, говорят, и разрыв чего-то там внутри. Врачи разводили руками. Сказали: «Вам повезло, синьор. Вы живы». Я не помню, что я им ответил. Наверное, очередную грубость, которую пропустили мимо ушей. Знаешь, люди готовы простить тебе любую мерзость, если ты хорошо платишь!

Дальше был Рим. Брат, которого я видеть не мог все эти годы, сидел у моей койки и плакал навзрыд. Он повторял: «Мама бы не вынесла, мама бы не вынесла». Мама уже восемь лет как в земле. Ей было всё равно. Она была пьяна, когда умирала, и, кажется, даже не поняла, что происходит. Я всегда завидовал ей — она научилась не чувствовать боли раньше, чем я научился не показывать её.

Я не поехал на похороны Марко. Не смог. Игорь потом, когда я наконец взял трубку (через месяц или два, я уже не помню), сказал: «Она выла, как зверь. Я такого никогда не слышал». Я спросил, про кого он — про Лизу? Он выругался: «А про кого ещё?» Я повесил трубку, налил себе виски и просидел в кресле до утра. Не пил. Просто сидел. Смотрел на свои руки. Те самые, которыми я гладил её по шее. Те самые, которыми подписывал контракты с людьми, которые потом исчезали. Те самые, которые я так и не научился использовать, чтобы удержать кого-то живого.