Читаем Семь моих смертей онлайн бесплатно

Саундтрек истории: "Храни", гр. Немного нервно ❤

…он мне нравится больше, чем кто-либо еще,

и из всех вещей, что он когда-либо делал со мной,

заставить полюбить его – самая ужасная.

Холли Блэк

Я умирала три раза – и каждый раз в самый последний момент избегала смерти. Кажется, настало время четвёртой смерти, последней и окончательной.

Именно эта мысль пронеслась в моей бедовой голове, когда рука красавчика ухватила меня за шиворот, а его неожиданно низкий для такой смазливой и невинной внешности голос томно прошептал мне на ухо:

- А чем это мы тут занимаемся?!

Я сжала зубы, когда его пальцы впились в моё предплечье, но не издала ни звука.

- Попался, сорванец. За кражу у военного отрубают руку, не слыхал?

О, Слут. Он ещё и военный, хотя с такой милой рожей проще ублажать пегасов в веселом квартале...

На пару мгновений я притихла, а потом рванулась изо всех сил, так, что ткань простого мужского сюртука, который я надевала для выходов на охоту за кошельками, затрещала. Красавчик, однако, оказался ловок: добычу из руки не выпустил, более того, отвесил мне затрещину, так, что в голове зашумело. Надвинутая на глаза шляпа свалилась на землю, мои убранные под неё длинные волосы растрепались.

- Любопытно-о-о, – протянула моя четвёртая смерть, разглядывая меня. – Так вот оно что... Это всё меняет, верно?

***

Первая моя смерть должна была настигнуть меня ещё до рождения, когда мой пьяный отец по кличке Боров пнул в живот беременную мной мать. Вторая – когда оставленная без присмотра в четыре года, я свалилась в пустой колодец, но чудом зацепилась за какую-то балку, а пекарша Храя чудом услышала мой испуганный писк. Третья – когда извечный соперник отца бандит по кличке Пегий пришёл в наш дом. В его удивительно синих глазах была моя смерть, но и тогда она отступила.

Смазливый красавчик с неожиданно низким голосом, моя четвёртая смерть, держал мою руку так крепко, словно палач уже был на подходе. По локоть её отрубают, по плечо или только кисть?.. У него были тёмные шелковистые волосы ниже плеч, узкий нос, очки в тонкой золочёной оправе и такие чистые сапоги, словно его несли до площади, не давая осквернить пыли эту неземную красоту.

Терпеть подобных неженок не могу. А ещё военный! Наверняка на бумажной работе и никогда не нюхал пороху. Вообще-то, я понятия не имела, что значит "нюхать порох", но бабка Шелли всегда говорила так о мужчинах, которые ей не нравились.

- И давненько ты промышляешь воровством, красотка? – он подтянул меня ближе, запустил руку в разрез на своём камзоле. Совершенно пустой разрез – мешочек с парой десятков золотых перекочевал в мой карман мгновением ранее. – У тебя удивительное лицо. Знаешь, не будь ты так похожа на одну… особу, я бы уже с тебя шкуру спустил.

Мимо сновали люди, последняя в этом году Большая летняя ярмарка подходила к концу. Женщины шегелей, кочевого народа, неожиданно осевшего в Сумрачном квартале Гравуара, в пёстрых платьях и с повязанными на головах разноцветными платками водили хоровод, напевая что-то протяжное и заунывное на своём родном наречии. Торговки мясом и молоком обещали продать подешевле, чтобы не возвращаться с грузом, ржали кони и вопили дети, но мне казалось, что вокруг нас образовалась наполненная гулкой тишиной невидимая пустая сфера.

- Какие тонкие ловкие пальчики, детка, – издевался он надо мной. – Неужели не могла найти им лучшего применения? Так я подскажу…

Неженка притянул мою левую руку к своему лицу и легко коснулся губами, а я подумала, сейчас ли вцепиться ногтями ему в глаза или чуть позже, когда он ещё заболтается.

- А это у нас что? – красавчик принялся рассматривать мою ладонь так, словно проверял, настоящая или фальшивая. Чего там смотреть? Рука как рука. Есть, правда, родимое пятно между большим и указательным пальцами, но небольшое и почти незаметное…

…Да кто их знает, этих городских выпендрёжников!

- По-о-оберегись! – раздался резкий гортанный выкрик, и груженный коробками экипаж промчался буквально в полушаге от нас – клянусь, даже у лошади были глаза вытаращены, не то что у возницы. Красавчик-военный дёрнул меня на себя, но в следующую секунду пьяный старик в лохмотьях, издающий густой аромат гнилого сыра, навалился на него, потеряв равновесие.

- Простите, сье, и вы, сьера, но сег-годня такой день, и всего от р-рюмочки нашего, р-родного, эгрейнского, меня так р-развезло!

Неженка попытался спихнуть с себя грузное, отвратительно пахнущее тело, но это было не так-то просто. Ребята Топора своё дело знали. Мгновение спустя – и шумные шегельки прошили собой пространство между нами. Их монотонная, не прерываемая ни на мгновение песнь, заглушила всё, в том числе и ругань и крики обворованного сье – если он, конечно, вздумал бы закричать. Пара вдохов и выдохов – и меня уже не было на площади. Всё обошлось.

...как показало время, я жестоко ошиблась, и моя четвёртая смерть не собиралась отказываться от добычи так же легко, как и её товарки.

Мой отец был жестоким человеком. В нашем убогом неблагонадёжном квартале на самом юге шумного многолюдного Гравуара, именуемом Сумрачным кварталом, его все знали под кличкой «Боров», и не находилось безумцев, в здравом уме переходивших ему дорогу. Впрочем, может, они и были, но, как поговаривали старожилы, их тела давно сгнили в выгребной яме, так что можно считать, их и не было вовсе. Боров собирал дань с гулящих девах, точнее – с их подотчётных ему мамок, через него проходила вся местная дурь – от фламинской бурды, серого порошка, который положено было вдыхать, до «червонных червей» – перемолотых листьев белянки, упакованных в коровьи кишки на манер колбас. Боров знал поимённо всех железняков – любителей холодного оружия, пороховиков – знатоков револьверов и ружей, бритвенных – тех, кто шарил по карманам и сумкам, лобстеров – таскавших имущество зазевавшихся пляжников, и шпилеров – картёжников и прочих специалистов по азартным играм. Знал и крепко держал в руках. Боров – некоронованный король Сумрака – сам казнил и миловал своих непутёвых подданных.

Нрав он имел крутой и неуживчивый, скорый на расправу. Не знаю, где он отыскал мою тихую и неулыбчивую мать, тонкую, как лист рогоза, и бесцветную, будто дождь. Бить её он начал ещё тогда, когда я была в её животе, очевидно, чтобы мать выкинула нежеланную девку – о том, что первенцем самого Борова будет девчонка, ему предсказала помогавшая нам по хозяйству бабка Шелли. Я родилась раньше срока, но оказалась на удивление живучей, а моя первая смерть осталась с носом. В течение последующих десяти лет, мать родила Борову ещё шестерых детей, как по заказу – все сыновья, но и тут вышла незадача. Первый сын, Брай, оказался с рыжиной в волосах. «Нагуляла», – буркнул отец, напился и отделал мать так, что за маленьким Браем несколько дней присматривала только бабка и четырёхлетняя я. Следующий, Грай, оказался с родимым пятном на лице. «И этот бракованный, с-с-стервь», – хрюкнул Боров. Третий, Торн, родился синюшным и тощим. «Сдохнет через пару недель», – предсказатель из отца вышел никудышный, Торн окреп, но отец признавать «заморыша» родным сыном долго не хотел. Четвёртый, Гар, оказался хромоват, пятый, Лурд, некрасив лицом, зато шестой, Арванд, вышел всем хорош. Вот только после рождения шестого сына и седьмого ребёнка силы матери, подорванные чередой бесконечных родов, вынашиваний, кормлений и грубым, если не сказать жестоким, обращением супруга, истощились окончательно, и она ушла за небесный край, подозреваю, не без облегчения.

А мы остались.

Нас было семеро, мал мала меньше, и когда стало ясно, что десятилетняя девочка не способна в одиночку заботиться о шестерых мальчишках, младшему из которых было чуть меньше месяца – бабка Шелли покинула нас ещё между Торном и Гаром – отец привёл в дом Ларду, полную противоположность моей матери: крепкую, яркую и бойкую. Она неожиданно рьяно принялась обхаживать братьев, а вот меня поначалу сторонилась. Я не была в претензии – намучавшись нянькой, неожиданную свободу сперва восприняла как величайший подарок.

Впрочем, свобода была недолгой. Буквально через пару недель после пришествия Ларды я столкнулась с отцом лицом к лицу, как обычно опустила глаза и попыталась слиться со стеной, ожидая, что отец пройдёт мимо, но он не прошёл. Ухватил меня за плечо огромной ручищей с короткими мясистыми пальцами, тряхнул, вынуждая посмотреть ему в лицо, и принялся разглядывать: молча, внимательно, словно принесённую на поклон дань или дичь.

Я не отводила глаз, потому что за свои недолгие десять лет усвоила: Боров не прощает страха.

- Моя порода, – неожиданно заключил он.

Мы действительно были похожи, скорее, по масти, чем по стати. Волосы цвета скорлупы фламинского ореха, тёмные упрямые глаза.

- Дикая совсем, – словно разговаривая сам с собой, произнёс Боров. – Негодно.

А какой мне ещё было быть? Всё моё детство прошло в бесконечной беготне за малолетними братьями, и в свои десять лет я почти не умела ни читать, ни писать. Платье было шитое-перешитое, лицо, руки и ноги – в ссадинах и синяках. Не то что бы находились охотники обижать дочку Борова, но я сама нередко лезла на рожон, да и братьев кому-то надо было разнимать и учить уму-разуму. Длинные волосы были завязаны в грязный лохматый кукиш на затылке. Я вытерла нос рукавом и постаралась смотреть ещё более независимо.

- Всему обучу. Будешь не хуже этих… высокородных сьер, – коротко завершил свой непривычно долгий монолог отец и слово своё сдержал. Нанял мне надомных учителей и старательно оплачивал их труд, пока не ушел за небесный край. Про таких, как он, впрочем, чаще говорят: подох.

***

Стать шпилером, то есть профессиональным игроком-шулером в «напёрстки» мне сама судьба велела. За все девятнадцать лет собственной жизни проиграла всего один-единственный раз из-за клятого жёлудя, проиграла по-крупному, но зато все остальные разы – выигрывала. Несколько раз меня били и отбирали выигрыш, сотни раз проклинали, но в остальном на заработок от игр я вполне могла содержать свою большую и всегда голодную семью.

Ещё в раннем детстве я выяснила, что обладаю странной способностью. Мать, да хранят её Высшие боги, не имела личных денег и, соответственно, возможности покупать для меня игрушки, а мастерить что-то руками не умела – отец вообще часто дразнил её «белоручкой», в те дни, когда не пил и не спускал на ней пар. Несмотря на то, что денег у отца было, как грязи, на игрушки для «первыша» Боров расщедриться и не подумал, подозреваю, такая мысль попросту не пришла ему в голову, а мать была слишком замкнутой и гордой, чтобы о чём-то его просить. Так что в нашем двухэтажном пустом и всегда пыльном доме, похожем на огромную кибитку старьёвщика, я играла в то, что подворачивалось под руку и находилось внутри или на улице: посуду, какие-то инструменты, палки, шишки, орехи. И очень скоро выяснилась любопытная штука: если спрятать в кулаках шишку и напёрсток, то я угадаю, в какой руке напёрсток, без единой осечки. Я безошибочно находила спрятанные в доме монеты, а однажды раскопала в саду завёрнутый в окровавленную тряпицу нож. Глупо было спрашивать, что он там делал – в доме Борова при желании можно было бы и труп отыскать.

Трупы отыскивать я не умела, а вот металлы – запросто. Сначала просто так, любые. Годам к десяти начала различать их на вкус – конечно, мне бы и в голову не пришло их попробовать, но как иначе было объяснить то, что не было дано никому другому? Железо горчило и пахло кровью, золото казалось мне солоноватым и тёплым, серебро – прохладным и безвкусным, как чистая вода. Медь даже в сплавах отдавала сладковатым привкусом…

К напёрсточникам меня привёл приятель, мой ровесник по имени Джус, живший по соседству. Его семья была самой обычной, не имеющей никакого отношения к этому древнему, как мир, мошенничеству, но старший брат одного из его друзей, подрабатывавший «быком» – охранником игроков-низовых – как-то предложил нам попытать удачу.

- Чушь чушная! – фыркнула я, понаблюдав за игрой и ошалелыми физиономиями простаков, раз за разом ошибающимися в поиске маленького свинцового шарика. – Я их на раз сделаю.

- Ну, попробуй! – скептически хмыкнул Джус.

И я попробовала. В отличие от остальных, безнадёжно следящих за ловкими руками переставлявших крошечные стаканчики шулеров, я следить ни за чем не собиралась, даже глаза чуть прикрыла, чтобы отделить сладость медного сплава от кислоты свинца.

- Слут, да тебя за деньги показывать можно! – Джус потом никак не мог успокоиться, глядя на наш выигрыш – увесистую горку медяков и серебрушек. – Данка, это просто нечто!

В своём районе играть я не могла, чтобы отцу не донесли, да сперва и нужды в этом особой не было – голодом меня не морили, кроме того, мне гораздо больше нравилось нырять за монетами в море вместе с Джусом и его младшей сестрёнкой Смай. А после смерти, точнее, свержения Борова пришлось: на моё счастье, Пегий, занявший его место, пощадил многочисленный выводок давнего врага. Когда пришли громилы Пегого, мы все находились в доме. Мне только-только стукнуло четырнадцать, а младшему, Арванду, было всего четыре с хвостиком. Люди Пегого вышибли дверь. Навстречу им вышла я, с капризничающим Арвандом на руках.

Первым делом сам Пегий бросил на пол гостиной оторванную отцовскую руку – я узнала её по большой золотой печатке на безымянном пальце. Вторым – его люди выволокли за волосы Ларду, вторую жену отца, и задрали ей подол прямо на диване. Кто-то из банды Пегого швырнул в окно стулом. Я стояла посреди всей этой вакханалии с Арвандом на руках, а остальные пятеро братьев прижимались ко мне со всех сторон.

Пегий, в отличие от отца, был худ и невысок, ростом всего на полголовы выше меня. Левая половина его злого скуластого лица была усеяна неаккуратными, крупными серыми веснушками. Он оскалился на меня желтоватыми крупными зубами и сплюнул на пол.

Я подумала, прирежут нас или придушат. Почувствовала горький привкус железа и стали: оружие здесь было у каждого, да не одно.

- Боишься, борово отродье? – спросил Пегий, заглядывая мне в лицо. А вот глаза у него были неожиданно красивые: миндалевидные и голубые, как топазы.

- Нет, – ответила я, поудобнее перехватывая притихшего Арванда. Страха и впрямь не было. В этом я пошла в отца, как и мастью.

- И не бойся, – неожиданно кивнул Пегий и крикнул, негромко, но без особого труда перекрикнув шум, хохот, выкрики своей банды, сопение насильников и стоны Ларды, заявил:

- Мелкую девку и боровчат не трогать, понятно?

- Ты чего, Пег? – растерянно отозвался один из громил. – На корню их вырвать всех, а девку в расход пустить, вон уже какая, самое то, девка-то…

- Я сказал, – коротко отозвался Пег. – Пусть живут.