Читаем Секрет вертишейки онлайн бесплатно

Было это в мае, в лесу, когда вовсю цветут первые весенние цветы: медунка, горицвет и подснежники. В небе раздался не очень громкий крик, как мне показалось, пустельги или кобчика. Он повторялся с короткими промежутками. Высоко в небе я увидел двух чёрных коршунов. Их легко узнать по глубокому вырезу на хвосте. У других хищных птиц его или нет, или есть, но небольшой. Явно играя, коршуны делали круги, вплотную слетаясь, но в самый последний момент, когда казалось, что столкновение неизбежно, взмывали вверх или проплывали друг над другом.

И тут я заметил синевато-белую ленту, трепетавшую за одним из коршунов. В бинокль удалось разглядеть, что это кусок обычного медицинского бинта.

Коршун — хищник. Он охотится за больными и слабыми птицами и зверушками. Здоровых и ловких поймать ему не по силам. Вот и выходит, что он, как санитар, очищает лес от опасных болезней. Но зачем коршуну бинт? — удивился я.

Около месяца этот случай не выходил у меня из головы. Пока так же неожиданно я не обнаружил гнездо коршунов на старой осине в том самом лесу, над которым они играли. Расположенное на высоте восьми метров, оно было сделано из толстых палок и веток. Лоток его был выстлан только белым: белые тряпицы, вата, куски зимней заячьей шубки… Тут же лежал и злополучный бинт. На этой своеобразной «медицинской» подстилке покоились два белых яйца величиной с крупные куриные с чуть-чуть красноватым оттенком. На тупом конце — ржавые мазки.

В середине июня в гнезде появился покрытый густым белым пухом птенец с синевато-чёрным, хищно загнутым клювом.

В том же году я нашёл ещё одно гнездо чёрного коршуна, но уже на берёзе. И оно тоже было выстлано белым. Вот ведь какая штука!

В один июньский день решил я понаблюдать за овсянкой-дубровником. По дороге к гнезду я увидел старую талину с дуплом. «Ладно, — подумал я, — дубровник подождет до следующего раза, а сейчас нужно вырубить дупло для вольера».

Талина была толстая. Лёгким топориком я рубил вершину минут двадцать. Обрубив, решил передохнуть и перекусить. Сижу в машине и смотрю в зеркало заднего вида на дупло. Соображаю, как с наименьшими усилиями отделить его от комля и где разместить потом в вольере.

Смотрю и глазам своим не верю: к дуплу подлетает какая-то серенькая птичка. Пригляделся: да это же вертишейка! Осторожно разворачиваюсь, а она, исследуя свежую порубку, не обращает на меня никакого внимания. Вот молча, заглянув в дупло, посмотрела на меня, как на пустое место, и юркнула внутрь. Все это происходило в двух метрах от меня, а задние фонари «Москвича» от талины были всего в полуметре. Через несколько секунд вертишейка выглянула, огляделась и положила головку на край дупла. В лучах заходящего солнца голова ее поразительно походила на змеиную, даже клюва не было видно, а чёрные, маслянистые глаза-бусинки подчеркивали сходство.

Достаю походный ужин и, взяв пирог, жую у неё на глазах. Вертишейка даже не шелохнётся. Выхожу из машины и хлопаю дверцей. Никакого внимания. Сходил посмотрел гнездо дубровника, понимая, что делаю я это напрасно, так как время уже упущено.

Возвращаюсь. Вертишейка сидит в прежней позе. Осторожно открываю дверцу. Она стремительно вылетает и тут же растворяется в тальниках. Немного погодя вертишейка заняла в дупле прежнюю позицию.

У дупла объявилась хозяйка… Но я всё-таки был доволен поездкой, потому что увидел кусочек жизни другого, близкого нам мира и лишний раз убедился: в природе ничего нельзя трогать без тщательных наблюдений.

Продираясь через тальниково-крапивные заросли, я услышал предупреждающе-тревожный, протяжный свист: «Тсс-с-си-и». Похожие звуки я слышал и раньше, но, как ни старался, так и не мог увидеть того, кто издавал эти щемящие свисты. Странная мелодия как бы вытекала из кроны неказистой берёзы. Чем ближе я подходил к ней, тем чаще раздавался свист. Потом он словно бы раздвоился: раздавался спереди и слева или сзади и справа. Иногда перед глазами мелькала маленькая серенькая пичуга, которая, опустившись в соседний куст, словно испарялась в нём. Вот только что была — и нет, как в воду канула. Неожиданно я увидел на самом кончике берёзовой веточки странный синевато-беловатый шар, похожий на детский надувной. Не осиное ли это гнездо? Однако я не услышал ни звука, и вокруг шара и на нём не заметно было ос. Рискнул подойти к нему поближе.

Шар совсем не походил на осиное гнездо. Во-первых, осы делают свои гнёзда из непонятной синевато-серой массы, внешне напоминающей бумагу, это же — из ваты или пуха. Во-вторых, у ос вход в гнездо всегда снизу, в то время как здесь леток был вверху и сбоку; выполнен он был в виде трубки, отходящей от основного шара. И в-третьих, осиное гнездо приклеивается к сучку или стволу дерева, а это было вплетено в тончайшие окончания веточек.

Что же за кудесница связала этот лёгкий пуховый шарик? Затаившись и приготовив фоторужьё, терпеливо жду хозяйку этой раскачивающейся на ветру пушистой колыбельки. Через несколько минут, тревожно свистнув, на леток опустилась с пучком травы и пуха в клюве довольно нарядная птичка величиной с канарейку. Голубовато-серая, на щеках чёрные пятна, верх коричневый. Выпорхнув из летка, она опустилась на соседнюю талину и, попрыгав по её веткам, вернулась к гнезду с комочком пуха в клювике. А я-то думал, что птицы летают за ватой в соседнюю деревушку. Оказалось, что свое гнездо они плетут и вяжут из тальникового пуха.

Позже в гнезде я обнаружил десять розовато-белых, с редкими бурыми конопушками яиц величиной с горошину. Знаете, что это за птица? Нет? Это синица-ремез. Маленькая, неунывающая и неугомонная защитница приречных и приозёрных лесов. Гнездо её можно найти на кончиках березовых и тальниковых ветвей и даже в камышах. Везде эта искусная мастерица сумеет подвесить свою пуховую колыбельку.

…Я находил много гнёзд синиц-ремезов и даже наблюдал, как они их делают. В мае самец приступает к вязанию гнезда. Из двух окончаний веточек он готовит основу, сплетая их в своеобразное овальное кольцо, которое обматывает волокнами конопли, крапивы, паутиной и шерстью. Затем вяжет низ гнезда. Получается миниатюрная корзиночка. После чего снизу вверх плетет заднюю и боковые стенки. В это время к нему на помощь прилетает самка. Её обязанность — отделка гнезда внутри. В последнюю очередь самец вяжет переднюю часть, не забыв оставить отверстие для летка. Самка не ждёт, когда самец пристроит к летку трубчатый коридорчик, и начинает откладывать яйца. Как только она приступит к насиживанию, самец покидает её и строит второе гнездо, уже для другой самки. Одной из них он может помочь в выкармливании птенцов.

В пригородном лесу в прошлом году вывела своё потомство пустельга. Решил я проверить: не загнездилась ли она в нём и нынешним летом. Ещё издали замечаю, что её гнездо из сухих веток и прутиков раздалось вверх и вширь. Когда я приблизился вплотную к берёзе, на которой покоилось это сооружение, то увидел торчащий из него широченный, как лопата, хвост. Бывшее гнездо пустельги было надстроено довольно толстыми палками и выглядело неряшливо, заброшенно. Если бы не лопатообразный хвост…

Кому же он принадлежит? Обхожу вокруг, но, кроме хвоста, больше ничего не видно. Бью сапогом по стволу. С гнезда, распластав метрового размаха крылья, вылетел чёрный коршун. Интересно, что у него в гнезде? На белой подстилке (бинты, вата, кусочек зимней заячьей шубки) лежали два яйца и птенец. К моему появлению он отнёсся безразлично. Яйца оказались болтунами. Сфотографировав коршунёнка, я уже хотел было спуститься, как вдруг услышал писк. Так пищат птенцы мелких птичек. Коршунёнок? Нет, он молчит как рыба. Наверное, коршун принёс на обед живого птенчика, а он забился со страху где-нибудь между веток и палок. Внимательно осматриваю со всех сторон небрежную постройку. В одном месте между прутьев кто-то воткнул пучок сухой травы и перьев. Из него-то и доносился писк. Ага, вот и входное отверстие. Осторожно, чтобы ничего не нарушить, просовываю руку в леток и нащупываю пять полуголых птенцов. Вот это да! Гнездо в гнезде! Кто же умудрился вывести потомство буквально под носом у кровожадного хищника?

Ставлю палатку. А коршун в это время парил над лесом, не пытаясь даже подлетать к своему отпрыску. Зрение-то у него острое. Пришлось, оставив палатку, уехать подальше от леса. Часа через два возвращаюсь и прокрадываюсь в неё. Хвост-лопата на месте. С нетерпением жду родителей малышей.

И вдруг я увидел серовато-коричневый комочек, незаметно откуда появившийся рядом с хвостом коршуна. Я бы, возможно, его и не заметил, если бы он не зашевелился. Воробей?! Да, это был полевой воробей. Какая ж нужда заставила его «квартировать» у своего заклятого врага?

После многодневных наблюдений я понял, что ничего опасного для воробья в таком сожительстве нет, скорее — наоборот. Почему?

Коршун ловит свою добычу когтями и рвет клювом. Он просто не приспособлен, как, например, курица, копаться в мусоре или разгребать что-то. Значит, «хозяин» бессилен причинить вред пищащим под боком воробьятам. Да и взрослым воробьям он ничего не может сделать. Чуть только коршун пошевелится, как они тут же порскают от него в листву берёзы. Попробуй, такая маломаневренная махина, полавируй за ними в кроне дерева. Сучья обломаешь или нет, а крылья — наверняка. Да и стоит ли?

Воробьи — квартиранты надёжные. Ежедневно, в отсутствие хозяина, по нескольку раз делают уборку его гнезда. Подберут капельки запёкшейся крови и другие остатки коршунячьей еды. Если мы коршуна называем крылатым санитаром, то полевой воробей состоит при нём в должности дворника. И не только при нём. Мне приходилось находить гнезда полевых воробьёв, вмонтированные в жилища сов, пустельги и кобчиков. Вот уж поистине живут как за каменной стеной, за «пазухой» у собственных врагов. Кто их там тронет?

Пробирался я по зарослям тальника. Из-под ног, трепеща крылышками и притворяясь раненой, вылетела тёмно-серая пичуга. Разворачиваю жёлтую прошлогоднюю и зелёную нынешнюю траву и у основания стебля шиповника нахожу гнездо с шестью маленькими бледно-розовыми яйцами, усеянными мелкими красно-коричневыми, конопатинками. Особенно многочисленны они были на тупом конце. До сих пор такой кладки видеть мне не приходилось. Чья же она? Тщательно замечаю её местонахождение и ухожу. Побродив неподалеку, с большими предосторожностями подкрадываюсь к загадочному гнезду.

Что за диво? Из него выскакивает и бросается на утёк довольно крупная мышь. «Так, — думаю, — яйца наверняка съедены мышью». Разворачиваю траву и вижу… целую и невредимую кладку. Как же так? Ведь только что отсюда выбежала мышь? Осторожно кладу на крошечные яички согнутый указательный палец и ясно чувствую их тепло. Значит, на них кто-то сидел, согревал? Я рассмеялся, догадавшись в чем дело. Ах, плутовка! Ловко обманула меня маленькая хозяйка крапленых яиц. Но кто она?

Несколько вечеров я приезжал сюда. И всякий раз повторялась старая история: из гнезда выбегала «мышь». Я решил выходной день посвятить наблюдениям за необычной птицей. В тальнике, по соседству со стебельком шиповника, по всем охотничьим правилам сделал скрадок. За два дня, оставшихся до выходного, птицы его исследуют, привыкнут и не будут обращать на него внимания.

Рано утром я уже был в скрадке. Навожу бинокль на гнездо и отчетливо вижу птичку. Серое с буроватым налётом оперение, грудь с явным жёлтым оттенком. Такой птицы я ещё не видел. Потихоньку выбираюсь из скрадка и подхожу к гнезду. И вновь из него выбегает «мышь». Ну и хитрюга! Любой хищник бросится за ней, как за мышью, а она, пробежав с десяток метров, взмахнёт крылышками под самым его носом, только её и видели. И сама цела и будущее потомство спасла.

Дома, по книге «Краткий определитель птиц СССР», я узнал, что птица эта называется сверчком. О том, что такие птицы есть, я знал, но видеть до сих пор не приходилось. Так их назвали за песню, похожую на стрекотание сверчка или кузнечика. Поют они, обычно, сидя в тальниках у самой травы. При опасности незаметно исчезают в ней и, пробежав к следующему кусту, как ни в чём не бывало продолжают стрекотать. Именно поэтому сверчков очень редко кто видел.

В конце июля, собирая обабки и белые грибы, я припозднился. Заходящее солнце ещё освещало багряными лучами лес, но в чаще уже было сравнительно темно. В старой осине я заметил дупло и, подойдя, как всегда, осторожно, заглянул в него. Чуть не ударив меня в лицо, оттуда вылетела вертишейка. Это озадачило меня.

Обычно вертишейки сидят на гнезде так, что их можно потрогать пальцем за клюв, после чего увидеть настоящее цирковое представление: перевоплощение птицы в змею. Делая вращательные движения шеей, она тянет её вверх, одновременно приподнимая оперение. Две тёмные полосы вдоль головы и спины, извиваясь, создают ложное представление о толщине «змеи». Все эти выкрутасы вертишейка проделывает под звуки, удивительно точно воспроизводящие шипение змеи. Во время таких встреч, прекрасно зная и видя, что передо мной безобидная пичуга, я с омерзением отдёргивал руку.

А это какая-то странная вертишейка! Ни с того ни с сего бросила гнездо и улетела. Возможно, в дупле уже большие птенцы? Заглядываю и вижу: в дупле сидит вертишейка, на нижнем сучке берёзы тоже сидит вертишейка. Та, что осталась в дупле, не ждёт, пока её стукнут по носу, а начинает разыгрывать комедию с превращением.

Покидаю дружную семью. Пусть она спокойно устраивается на ночлег. А я увезу с собой один из её секретов: теперь мне известно, что самец вертишейки ночует в дупле, по крайней мере, в гнездовой период. Кроме того, я лишний раз убедился, почему вертишейку назвали вертишейкой.

В книге «Записки орнитолога» К. А. Воробьева есть такие строки: «Однажды мне пришлось найти гнездо полевого воробья, сделанное в срубе колодца, на глубине 1,5 м. Из гнезда был слышен писк птенцов, родители кормили их. К сожалению, мне не удалось наблюдать, как происходит вылет птенцов из этого столь необычно расположенного гнезда и смогли ли они благополучно выбраться из колодца». Эти строки и побудили меня написать данный рассказ.

Детство моё прошло в селе Алексеевка Благовещенского района Алтайского края. В ту пору в каждом дворе был свой колодец. Они были даже на полевых станах. На утренней и вечерней зорьках по деревне гулял скрипучий свист колодезных журавлей: в это время поили домашний скот.

Был колодец и в нашем дворе, глубиной около четырёх-пяти метров. Пока сруб его был ещё новым, воробьи в нём не селились. Только года через четыре, когда плахи от влаги обветшали, подгнили и между ними образовались щели, появились полевые воробьи. Домовые в таких местах не гнездятся. По крайней мере, за тридцать с лишним лет наблюдать такого мне не приходилось.