Читаем Сегун. Книга 3 онлайн бесплатно

James Clavell

Shōgun

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg за содействие в приобретении прав

Защиту интеллектуальной собственности и прав издательской группы «Амфора» осуществляет юридическая компания «Усков и Партнеры»

© James Clavell, 1975

© Ерёмин Н., перевод на русский язык, 1994

© Издание на русском языке, оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2005

«Эразм» стоял у пристани в Эдо, сверкая под высоким полуденным солнцем, во всем своем великолепии.

– Боже мой, Марико, вы только посмотрите на него! Видели вы что-нибудь подобное? Взгляните на обводы!

Доступ к кораблю за сто шагов перекрывали барьеры, он был пришвартован к причалу новенькими канатами. Все подходы усиленно охранялись, еще больше самураев сторожили палубу, повсюду висели надписи, предупреждающие, что войти в запретную зону можно только с личного разрешения Торанаги.

Судно недавно покрасили и осмолили, палуба сияла чистотой – ни пятнышка, корпус проконопатили, такелаж починили. Даже фок-мачту, сломанную и унесенную волнами во время шторма, заменили – нашли-таки в трюме последнюю из запасных и поставили под правильным углом. Концы канатов аккуратно перевязали, и все пушечные стволы, выглядывавшие из орудийных портов, лоснились от смазки. Над всем этим гордо реял косматый Английский лев…

– Эгей! – радостно окрикнул капитан, дойдя до ограждения, но ему никто не ответил. Один из часовых объяснил, что чужеземцев сегодня на борту нет.

– Сиката га най, – откликнулся Блэкторн. – Домо. – Он унял нетерпеливое желание сразу же подняться на борт и, сияя, обратился к Марико: – Он словно только что из ремонта в доках Портсмута, Марико-сан. А пушки-то – парни, должно быть, работали как лошади. Красивое судно, правда? Не дождусь, когда снова увижу Баккуса и Винка, да и остальных… Вот уж не думал увидеть корабль таким… Боже мой, он прекрасно смотрится, правда?

Марико смотрела на него, не на корабль. Она поняла, что забыта, вытеснена другим.

«Не переживай, – сказала она себе. – Наше путешествие окончено».

Утром этого дня они наконец прибыли на заставу в окрестностях Эдо. В очередной раз у них проверили подорожные. Приняли очень вежливо, дали почетный караул, ожидавший их.

– Они проводят нас в замок, Андзин-сан. Вы остановитесь там, а сегодня вечером мы встретимся с Торанагой.

– Ну, тогда времени полно. Смотрите, Марико-сан, отсюда до пристани не больше мили, да? Где-то там мой корабль. Вы не спросите Ёсинаку, нельзя ли нам наведаться туда?

– Он говорит, что, к сожалению, не имеет распоряжений на этот счет, Андзин-сан. Он должен доставить нас в замок.

– Пожалуйста, скажите ему… Нет, может быть, лучше мне самому попытаться?.. Тайтё-сан! Окасира, сукоси но айда ватаси ва икитай дэс. Ватаси но фунэ га асоко ни аримасу. (Командир, я хочу заглянуть туда на некоторое время. Там мой корабль.)

– Иэ, Андзин-сан, гомэн насай. Има…

Марико с довольной усмешкой слушала, как Блэкторн вежливо, но твердо спорил, настаивал на своем, пока наконец раздосадованный Ёсинака не позволил им сделать крюк. («Только ненадолго, да? И лишь потому, что звание хатамото дает Андзин-сан определенные права. И потому еще, что, как он справедливо указал, беглый осмотр в интересах господина Торанаги, он позволит сберечь много времени, столь ценного для нашего господина, и весьма важен ввиду предстоящей встречи сегодня вечером. Да, Андзин-сан может взглянуть на корабль, но – да простит он – подняться на палубу без пропуска, подписанного лично господином Торанагой, никак нельзя. И вообще, следует поторопиться, ибо нас ожидают, прошу прощения».)

– Домо, Тайтё-сан, – с жаром ответил Блэкторн, более чем удивленный тем, что все лучше подбирает чужие слова и доводы, которые здесь принимаются в расчет.

Прошлую ночь и значительную часть вчерашнего дня они провели на постоялом дворе не более чем в двух ри к югу вниз по дороге. Ёсинака, как и прежде, сделал им поблажку.

«О, это была прекрасная ночь», – подумала Марико.

Таких прекрасных дней и ночей она могла вспомнить много. Все было хорошо, кроме первого дня после выезда из Мисимы, когда они опять повстречали святого отца, Цукку-сан, и непрочное перемирие между мужчинами кончилось. Их ссора разгорелась внезапно и яростно, и поводом послужил визит Родригеса, к тому же оба слишком много выпили. После обмена угрозами и проклятиями отец Алвито поспешил вперед, в Эдо, оставив после себя смутное недовольство и омрачив дальнейшее путешествие.

– Мы не должны были допустить подобного, Андзин-сан.

– Но этот человек не имел права…

– О да, я согласна. Конечно, вы правы. Но пожалуйста… если вы позволите тому, что произошло, разрушить вашу гармонию, пропадете, и я с вами. Пожалуйста, умоляю вас, будьте японцем! Отбросьте этот случай – вот и все, один из десяти тысяч! Вы не должны позволять, чтобы нарушалась ваша гармония. Запрячьте его в самый дальний уголок сознания.

– Как? Как мне это сделать? Взгляните на мои руки! Я так чертовски зол, что не могу унять дрожь!

– Посмотрите на этот камень, Андзин-сан! Послушайте, как он растет.

– Что?

– Прислушайтесь к росту камня, Андзин-сан. Сосредоточьте свое внимание на этом – на гармонии камня. Прислушайтесь к ками этого камня. Слушайте мою любовь – ради жизни! И ради меня…

Он постарался и преуспел отчасти, так что на следующий день они стали опять друзьями, опять любовниками, пребывающими в мире и согласии. И она продолжала наставлять его, пытаясь исподволь, незаметно подвести к созданию «восьмислойного заслона», возведению внутренних стен и бастионов, которые одни открывали путь к гармонии и выживанию.

– Я так рада, что священник ушел и не возвращается, Андзин-сан.

– Да.

– Лучше бы не было ссор. Я боюсь за вас.

– Ничего не меняется – он всегда был моим врагом и всегда будет. Карма есть карма. Но не забывайте: никого и ничего вне нас не существует. Пока не существует. Ни его, ни кого-нибудь еще. И ничего другого. До приезда в Эдо. Да?

– Да. Вы так мудры. И опять правы. Я так счастлива быть с вами…

Выйдя из Мисимы, дорога быстро миновала плоские равнины и запетляла по предгорьям к перевалу Хаконэ. Два дня они отдыхали в горах, радостные и довольные. Фудзи блистала перед ними на восходе и закате солнца, вершина ее скрывалась в кольце облаков.

– Горы всегда такие?

– Да, Андзин-сан, бо́льшую часть времени они прячутся за облаками. Но тем прекраснее вид Фудзи-сан в ясную погоду, правда? Вы можете подняться до вершины, если хотите.

– Давай сделаем это сейчас!

– Не сейчас, Андзин-сан. Но однажды мы это сделаем – надо ведь что-нибудь оставить на будущее, да? Мы заберемся на Фудзи-сан осенью…

На всем пути через равнины Канто они всегда находили приют на самых красивых и уединенных постоялых дворах. Им постоянно приходилось пересекать реки, речушки, ручьи, стремящиеся к морю, которое сейчас лежало справа от них. Обоз двигался на север по извилистому, оживленному, суетливому тракту Токайдо, через самую большую рисовую житницу страны. Плоские аллювиальные равнины изобиловали водой, и каждый дюйм земли здесь возделывался. В воздухе, горячем и влажном, стоял тяжелый смрад человеческих испражнений, которые крестьяне разводили водой, чтобы удобрить посадки.

– Рис служит нам пищей, Андзин-сан, дает татами для сна, сандалии для ходьбы, одежду, укрывающую нас от дождя и холода, солому, чтобы утеплять наши дома, бумагу для письма. Без риса мы не могли бы существовать.

– Но такая вонь, Марико-сан!

– Это небольшая цена за щедрость, да? Просто делайте как мы – открывайте свой слух, зрение и сознание. Слушайте ветер и дождь, насекомых и птиц, слушайте, как растет трава, и мысленно представляйте череду поколений, конец которой теряется в вечности. Научившись этому, Андзин-сан, вы скоро ощутите красоту жизни. Это требует усилий… но вы станете совсем японцем, не так ли?

– Ах, благодарю вас, госпожа моя! Но должен признаться, что я уже начинаю любить рис, – да-да, я, пожалуй, предпочитаю его картофелю… И знаете что еще: я не так скучаю без мяса, как раньше. Разве это не странно? И уже не мучаюсь голодом.

– А я голодна, как никогда в жизни.

– Да я говорю о пище.

– Ах, я тоже…

За три дня до перехода через перевал Хаконэ у нее начались месячные, и она попросила его взять себе на ночь одну из служанок в гостинице:

– Это будет разумно, Андзин-сан.

– Предпочитаю обойтись без них, извини меня.

– Пожалуйста, прошу тебя! Это для безопасности. Так благоразумней.

– Если вы так хотите, тогда да. Но завтра ночью, не сегодня. Сегодня вечером давайте просто ляжем спать вместе, в мире и спокойствии…

«Да, – думала теперь Марико, – ту ночь мы проспали спокойно, а рассвет был так прекрасен, что я покинула теплую постель, села на веранде с Тиммоко и следила, как рождается новый день…»

– Ах, доброе утро, госпожа Тода. – У входа в сад стояла Гёко, кланяясь ей. – Какой чудесный рассвет!

– Да, красивый.

– Простите, можно я вам помешаю? Могу я поговорить с вами наедине – о делах?

– Конечно. – Марико сошла с веранды, не желая будить Андзин-сан. Она отправила Тиммоко за зеленым чаем и приказала постелить одеяла на траве, поближе к небольшому водопаду.

Когда они остались одни и приличия позволили начать разговор, Гёко сказала:

– Я все думаю, как бы мне помочь Торанага-сама.

– Тысяча коку – более чем великодушно с вашей стороны.

– Еще ценнее могут быть три секрета.

– Даже один, Гёко-сан, если он стоящий.

– Андзин-сан – хороший человек, да? О его будущем тоже надо позаботиться, правда?

– У Андзин-сан своя карма, – ответила она, догадываясь, что придется пойти на сделку. Чем можно поступиться? И надо ли поступаться? – Мы говорим о господине Торанаге, да? Или один из ваших секретов касается Андзин-сан?

– О нет, госпожа. Впрочем, как вы сказали, у Андзин-сан своя карма, так что, я думаю, у него есть и свои секреты. Мне только кажется, что Андзин-сан – один из любимых вассалов господина Торанаги, а то, что пойдет на пользу нашему господину, полезно его вассалам, правда?

– Согласна. Конечно, долг вассала – передавать своему господину любые сведения, которые способны ему помочь.

– Верно, госпожа, очень верно. Ах, это такая честь для меня – служить вам. Хонто. Могу я выразить вам, как польщена тем, что мне позволено путешествовать с вами? Разговаривать с вами, делить трапезу, перекинуться шуткой, подать смиренный совет в меру скудного разумения моего – уж извините. Ваша мудрость так же безмерна, как ваша красота, а ваше мужество столь же велико, как ваши титулы.

– Ах, Гёко-сан, пожалуйста, извините меня, вы так добры, так заботливы. Я просто супруга одного из военачальников моего господина. Так что вы говорили? Четыре секрета?

– Три, госпожа. Я подумала, не походатайствуете ли вы за меня перед господином Торанагой? Неразумно мне самой шептать ему о том, что я считаю правдой. Это было бы очень дурным тоном – я не смогу выбрать правильных слов, найти способ изложить перед ним сведения. Ведь в любом случае, в деле любой важности наш обычай использовать посредников намного лучше, правда?

– Кику-сан, конечно, больше подошла бы для этого дела. Я не знаю, когда за мной пришлют, скоро ли я удостоюсь аудиенции или даже найдут ли нужным выслушать то, что я хочу сказать.

– Пожалуйста, извините меня, госпожа, но вы подходите куда лучше. Вы можете судить о ценности сведений, она – нет. Вас он слушает, с ней занимается другими вещами.

– Я не советник, Гёко-сан, и не могу оценить ваши тайны.

– Я говорю: эти новости стоят тысячу коку.

– Со дэс ка?

Проверив, не подслушивает ли кто, Гёко выложила Марико, что́ выболтал отлученный христианский священник, исповедовавший господина Оноси и приходящийся племянником господину Хариме, что́ проведал второй повар Оми о замыслах хозяина и его матери насчет Ябу и, наконец, что́ она узнала о Дзатаки, о его страсти к госпоже Осибе и отношениях последней с Исидо.

Марико внимательно слушала, не высказывая своего мнения, хотя и была неприятно поражена нарушением тайны исповеди; ум ее метался, перебирая массу возможностей, открытых тем, что она узнала. Потом она устроила Гёко перекрестный допрос, желая удостовериться, все ли правильно понято и отложилось в памяти.

Когда же она убедилась: да, из Гёко вытянуто все, что та готова открыть – ибо, разумеется, у столь искушенной в торговле особы наверняка осталось что-то про запас, – то послала за свежим чаем.

Марико сама наполнила чашку Гёко, и они спокойно потягивали горячий напиток. Обе настороженные, уверенные в себе.

– Не знаю, как определить, насколько ценны эти сведения, Гёко-сан.

– Понятное дело, Марико-сан.

– Думаю, эти новости – и тысяча коку – очень обрадуют господина Торанагу.

Гёко удержала ругательство, готовое сорваться с губ. Она ожидала, что раскрытые ею секреты положат конец торгам.

– Простите, но подобная сумма ничтожна для такого важного даймё, между тем как это целое состояние для крестьянки, вроде меня, – тысяча коку сделают меня основоположницей состояния целого рода, правда? Каждый должен знать свое место, госпожа Тода, не так ли? – Ее тон был очень язвителен.

– Да. Хорошо знать, кто вы и что вы, Гёко-сан. Это одно из редких преимуществ, которые мужчина уступил женщине. К счастью, мне известно, кто я. Еще как известно. Пожалуйста, переходите к тому, чего вы хотите.

Гёко не дрогнула от угрозы, но бросилась в атаку с грубой прямотой:

– А суть сказанного в том, что обе мы знаем жизнь и понимаем смерть, обе считаем, что везде и все зависит от денег – даже в аду.

– Вы так думаете?

– Да. Так что, простите, я считаю, тысяча коку – слишком много.

– Смерть предпочтительнее?

– Я уже написала свои предсмертные стихи, госпожа:

– Это можно устроить. Очень просто.

– Да. Но у меня длинные уши и короткий язык, а это может еще не раз пригодится.

Марико налила еще чаю – себе.

– Извините, что вы сказали?