Читаем Счастливое безвременье онлайн бесплатно

СЧАСТЛИВОЕ БЕЗВРЕМЕНЬЕ

Поднявшись по трапу великолепной громадины "Адмирал Нахимов" Аля почувствовала, что вытянула счастливый билетик. В чемодане лежали новые платья и сарафаны, пошитые специально для отдыха, а мама, с трудом тащившая огромный, на двоих, чемодан, казалось, играла роль бонны или служанки при входящей в "свет" графине или герцогине, которой представляла себя Аля. К маме Аля всегда относилась несколько снисходительно, с легким оттенком превосходства будущей великой актрисы, которой видела себя в мечтах юная красавица. К такому снисходительно-высокомерному отношению приучил Алю ее папа, вечный исполнитель роли Ленина в местечковом Русском драматическом театре. Алин папа, Всеволод Александрович, для друзей просто Сева, частенько в кругу очень близких ему людей поднимал первый тост за "вечно живого Ильича", помогавшего ему жить, работать и зарабатывать на кусок пышного белого хлеба с огромным куском масла и красной икры сверху. Кто-то пробивался Дедами Морозами, а Алин папа с удовольствием вскидывал правую руку вперед и "вверьх" на встречах с тружениками производства и сельского хозяйства и уверенно, с непередаваемой истинной, вовсе не наигранной радостью, вещал: "Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась!" Не берусь утверждать, что цитата передана верно, но суть, безусловно, была такова: Советская власть, рассмотревшая во Всеволоде Александровиче образ "великого Ленина", безусловно, подарила ему изумительный шанс неплохо "держаться на плаву". Что до его милой, очаровательной жены, то она, обожая своего мужа и прекрасно ведя хозяйство, умудрялась так же прекрасно преподавать в школе английский язык и совсем не обижалась на его жлобские шуточки вроде того, что он нашел ее на помойке ( подразумевалось только то, что они познакомились, вынося мусор к общему в их районе контейнеру) и что она вообще "полная дура", которая не в состоянии оценить творческие процессы, происходившие где-то глубоко ( но очень глубоко! ) в его душе. Последнее утверждалось и тогда, когда Ольга Петровна, или Петрусевна, как ее называли близкие подруги, просила своего мужа -"великого" актера сходить за хлебом, и тогда, когда она в кругу очень близких друзей позволяла себе невинные шутки о его "актерстве".

В такой вот творческой обстановке росла маленькая Аля, а вернее, Еленка, которую отец в минуты благодушия называл "моей Еленой Прекрасной", а мать называла просто - Хеленкой. Для учителей Елена, а для подруг, которых у такой "принцессы было всего две, она была исключительно Алей, причем, обе подруги составляли для маленькой честолюбивой Али "прекрасный фон", так как обе не блистали красотой. Всеволод Александрович однажды назвал дочь и одну из ее подруг Беляночкой и Розочкой, намекая, видимо, не только на то, что его дочь была блондинкой, а подруга жгучей брюнеткой, но и на то, что в жилах белокожей, хрупкой Али текла благородная польская кровь, а ее подруга была ярко выраженной еврейкой с большими, на выкате, черными глазами, круглым смуглым лицом и "неопрятно" вьющимися волосами.

Аля и впрямь была красавицей - длинные, до талии, пепельные волосы, которые Алина мама мыла ей только импортным шампунем "Ромашка" и промывала настоем из крапивы и ромашки, были всегда ухожены и завиты в крупные локоны. Большие серо-голубые глаза, которые Аля даже в школу слегка подчеркивала черным карандашом, а ресницы подкрашивала голубоватой тушью, придавали прелестной красавице загадочную отстраненность и независимость. Высокий гладкий лоб, ровные светлые брови, прямой неширокий нос и мягкая линия редко улыбающихся губ завершали благородный образ нежной, стройной девушки девятнадцатого века. Тонкий стан и прямые, не требующие эпиляции, ножки Аля готова была с удовольствием продемонстрировать в своих новых нарядах.

Спустившись на самую нижнюю палубу лайнера, Аля была шокирована маленькой каютой, в точности повторяющей купе поезда: в ней к стенам были прикреплены две двухъярусные кровати, а между ними грустно торчал складной столик. Такой убогости Аля никак не ожидала. Впрочем, Алина мама, будучи женщиной практичной и предприимчивой, быстро переговорила с молодым стюардом, и вскоре они с Алей проделывали обратный путь из самых недр огромного парохода наверх, на палубу В, где и поселились в маленькой уютной каюте с двухъярусной кроватью, изумительным белым бельем и собственным столиком. Иллюминаторов, правда, не было, как и собственного туалета с душем, так как номер все же был второго класса, но зато рядом находился кинотеатр, бар, и легко можно было подняться на прогулочные палубы с бассейном и другими увеселительными заведениями. К тому же в комнате был приятный морской воздух, что свидетельствовало о хороших кондиционерах. К туалетам, расположенным в десяти метрах от каюты, вели узкие коридоры с ковровыми дорожками и блестящими поручнями вдоль стен, за которые удобно было держаться во время качки, начавшейся почти в самом начале их пути от Одессы в Сухуми.

Путешествие было долгожданным и отличалось новизной, по сравнению с обычным отдыхом Али у папиных родственников на Днепре, который ей надоел до тошноты. Папа с ними не поехал, так как отдыхал на Днепре со всей домашней живностью, состоявшей из пушистой белой кошки Гиты и маленького, тоже белого, но гладкошерстного польского пинчера женского пола Зиты. Кошка, как обычно, гуляла сама по себе, а маленькую Зиту Всеволод Александрович торжественно выводил на кошачьем поводке. На кошачьем, потому что представлял он собой нечто вроде сбруи и опоясывал не хилую шейку собаки, а ее маленькое, вечно дрожащее и в жару и в холод тельце. Выгуливал он Зиту ежедневно, как и положено, и соседи, "любующиеся" этим забавным зрелищем с балконов, говорили: "Опять наш дама с собачкой гуляет"...

В первый же день Ольгу Петрусевну и Алю провели в ресторане к их столику, и они очутились в компании приятной супружеской пары средних лет, оказавшейся заядлыми театралами, и Ольга Петрусевна быстро нашла с ними общий язык. Не отставала от беседы и Аля, рассказывая о своих небольших ролях в "папиных спектаклях" и о мечте играть в костюмных спектаклях "из класссики русского и английского театра".

После обеда Аля с мамой вышли на палубу с детским бассейном. Смотреть на веселую возню малышей и их прыжки в бассейн было весело, но Алю влекли пассажиры постарше, и она уговорила маму оторваться от забавного зрелища и пройти в другой конец палубы к бассейну для взрослых. Вокруг почти квадратного бассейна стояли шезлонги, и Ольга Петрусевна, выбрав шезлонг подальше от бортика бассейна, сразу опустилась в него, закрыв такое же нежное, белое лицо, как у дочери, широкополой соломенной шляпой. Ни Аля, ни ее мама загорать не любили, так как немедленно сгорали и тонкими слоями сдирали с себя подгоревшую прозрачную кожицу, похожую на кожицу зажаренного перца.

Аля села на соседний с мамой шезлонг и лениво наблюдала за плавающей публикой. Молодые пары и старики, которыми она считала людей возраста ее тридцатишестилетней мамы и старше, она не интересовалась. На красивые, блестящие от воды и загара тела юнцов смотрела почти равнодушно, выискивая кого-то необычного, особенного, в котором бы ощущалась "Божья искра". Что это такое, Аля понимала, но объяснить это не смогла бы. В ее классе за ней ухлестывала добрая половина мальчишек на любой вкус - беленькие, черненькие, рыженькие, умные и глупые, но все это было "не то". Красота как таковая ее не интересовала, по крайней мере, ее спутник должен был быть не красивее ее, чтобы не затмевать собой ее красоту. Умным ребятам она отдавала предпочтение по той причине, что от них всегда можно было чему-нибудь научиться, чтобы потом, при случае, блеснуть этими знаниями. Однако, умный, затюканный наукой спутник жизни, ее тоже не интересовал. Такой вряд ли стал бы долго поклоняться ее красоте и таланту, о наличии которого ей не раз говорил папа.

Ей, смутно представляющей то время, когда она все-таки вынуждена будет выйти замуж и создать семью, нужен был совершенно иной, необычный спутник. Он должен был быть тонко чувствующим, но не истеричным дохляком; талантливым, но не подавляющим ее своими способностями и не перестающим развивать и свой, и ее талант. К тому же, он, естественно, должен был быть успешным и настоящим защитником, а не каким-нибудь шибзиком, повернутом на своих идеях-фикс. Именно такому она готова была бы доверить себя и свой талант актрисы. О любви Аля думала много, особенно когда читала книги и стихи, которые обожала, но Любовь в ее понимании была просто красивой метафорой, обозначающей восхищение одного человека другим - как в театре поклоняются любимым актерам (поклоняться, конечно же, должны были ей) - или выражением гармоничных отношений между двумя людьми, уважающими друг друга. Ни с чем другим она это красивое, звучное слово не связывала и каких-либо физических ощущений в присутствии одноклассников противоположного пола не испытывала.

Из тех, кто плавал в бассейне, никто ее вниманием не завладел. Она перевела взгляд вдаль, за корму, куда уносился пенный шлейф от корабля, и в голове ее начали рождаться строки:

"Качает вверх, качает вниз устойчивую палубу,

А мы летим с тобою ввысь, оторванные временем.

Уходит порт, уходит мир, подхваченные волнами,

Качают ветры нас под бриз в счастливом безвременье..."

Стихи Аля писала с раннего детства, и порой сама не понимала, что она этими стихами хотела сказать... Иногда ее стихи объяснял ей папа, а иногда благодаря этим стихам она просто ощущала свою особенность.

Часа через два солнце стало припекать, и оставаться на палубе не было больше сил. Аля с мамой ушли к себе в каюту, где и проспали по давно заведенному обычаю до пяти часов. В это время дома они даже отключали телефон, чтобы случайный звонок не потревожил их послеобеденный сон.

После ужина на свежем воздухе было особенно приятно. Отдыхающих на палубе было значительно меньше, так как многие потянулись на танцплощадку, с которой доносились волны вальса и танго вперемешку с песнями Лещенко, Хиля и Миансаровой. Танцы были интересны маме, но совершенно не интересовали Алю. К несчастью, Аля танцевать не умела. Несмотря на легкую фигурку и грациозность походки, она совершенно не понимала простых движений, а в вальсе учителю просто приходилось переставлять ей ноги, чтобы она сообразила, как ей следует двигаться. Потому на танцплощадку они не пошли, а вышли на ту же палубу, на которой отдыхали днем.

Слева от них через три шезлонга сидела блеклая полноватая девчонка примерно Алиного возраста с большим альбомом для рисования на коленях. Девочка поглядывала на Алю и быстро рисовала что-то карандашом. Аля встала, подошла к девчонке и увидела вокруг пустого, не прорисованного лица свои кудри. Девчонка явно пыталась нарисовать ее.

- Ты меня рисуешь? - спросила напрямик Аля.

- Тебя. А что, нельзя? - ответила вопросом на вопрос девочка и, не услышав отказа, представилась: - Меня зовут Катя. А тебя?

- Аля. Меня зовут Аля, - повторила для верности юная поэтесса.

- Ты ведь разрешишь мне нарисовать тебя? - переспросила Катя.

- Рисуй, если хочешь, - была приятно польщена Аля. - Меня уже рисовали однажды, вернее, писали мой портрет маслом. Настоящая художница, наша соседка. У нее даже была своя выставка в Киеве, - похвасталась Аля, умолчав при этом, что сам портрет ей жутко не понравился, потому что на портрете она была изображена в пол-оборота с абсолютно гладкими, без локонов, волосами, совсем без тени косметики, в белом гладком платье, сделавшем ее настоящим большим альбиносом с головы до ног. Хороша была лишь трава с синими васильками вокруг, но их живость делала Алю и вовсе неживой. Тем не менее, Алин папа повесил этот жуткий портрет над Алиным письменным столом и при каждом удобном случае хвастался перед немногочисленными гостями тем, что Алю писала настоящая профессиональная художница.

Аля села на стул напротив Кати, чтобы ей удобнее было делать набросок, который должен был быть впоследствии раскрашен цветными мелками.

Пока Катя рисовала набросок, девочки познакомились поближе, выяснили, что Катя всего на год моложе Али, что ей сейчас двенадцать лет и она учится в двух школах - обычной и художественной.

На следующий день шел дождь, поэтому болтаться на палубе было невозможно, и девчонки пошли в комнату отдыха, где Катя положила на стол рабочий блокнот и прежде чем начать рисовать, потянула Алю к себе на диван. Девочки сели рядом, и Катя, погладив Алю по руке и заглянув ей в глаза, проникновенно сказала:

- Ты такая красивая, Аля! Мне так приятно тебя рисовать! У тебя нежные руки и прозрачная кожа... Ты совсем ни на кого не похожа... И ты мне так нравишься... Я бы очень хотела с тобой дружить... - и Катя, вынув из кармана бесформенной юбки листок бумаги, подвинулась к Але еще ближе. - Послушай, что я вчера написала, - с придыханием произнесла она.

Пока Катя разворачивала листок, сложенный вчетверо, Аля постаралась отодвинуться от назойливой девчонки. Все, что ей говорила Катя, было и приятно, и неприятно одновременно. Казалось бы, хорошие слова, которые наверняка придется Але слышать не раз от будущих поклонников... Но было в поведении девочки что-то назойливо-липучее и нечистое. Неприятны были прикосновения посторонней девицы, неприятны были лезущие в душу взгляды... Але хотелось немедленно встать и уйти подальше от Кати, но та стала читать сочиненное ею вчера вечером стихотворение, от которого Алю бросило в жар.

"Чуть увидела тебя вчера,

Кругом завертелась голова.

Ты понравилась мне с первого мгновения,

Целовать готова я твои колени.

Буду радоваться я всегда,

Что послала мне тебя судьба.

Чудный миг записан в голове,

Пусть завидуют мне звезды в вышине.

Спасибо, мой прекрасный собеседник

За разрешение писать твой светлый лик.

Нам миг отпущен в этой жизни бренной

Запечатлеть тебя - и любоваться век".

Аля покраснела, что с ней происходило нечасто. Ей стало стыдно за эти глупые стихи, за то, что Катя такая дура, что не понимает, как они ужасны. В них вместо нормальных человеческих слов и чувств сплошь какие-то... поганки. Другого, более подходящего слова, Аля найти не смогла, но ей, как поганки, захотелось раздавить эти скользкие и ...пошлые - нашла наконец Аля слово - строчки.

Взглянув на лист блокнота, она спросила:

- Катя, зачем ты так вытянула мое лицо? Мое лицо овальное, правильной формы, а ты его вытянула и сделала длинным. Пожалуй, не стоит меня рисовать. Честно говоря, и профессиональной художнице не удалось написать меня правильно. Видно, такое у меня лицо - не поддается карандашу или кисти. Ты лучше подари мне этот листок, и больше не мучай меня.

Катя огорчилась, даже обиделась, но листок с незавершенным портретом оторвала и подарила Але, приложив к нему листок со стихотворением.

- Спасибо, - вежливо поблагодарила Аля. - Я сохраню на память о тебе.

Катя улыбнулась, прощая Але резкий выпад, и спросила: