(ЛИРИКА — САТИРА)1923–1929<p>1</p><p>Взбудораженные будни</p><p>Московское утро</p>В пол-восьмого, по привычке, я встаю,и убрав постель и комнату свою,застываю у раскрытого окна,из которого вся улица видна.И любуюсь я с шестого этажа,как встает она упруга и свежа,как, зевая и потягиваясь всласть,восстанавливает прыть свою и власть.В переулке, что вливается в Арбат,целый месяц мостовую теребят;поразрыты, искарежены пути,переулком ни проехать, ни пройти.Обстоятельный, солидный пешеход,каждый камушек с опаской обойдет,а другой — как молодой гиппопотам,так и жарит по лопатам и камням.Вон, с портфелем, важно вышел мой сосед,он честь-честью приобут и приодет,а недавно он, спросонья, глуп и вял,в рваных шлепанцах у примуса торчал.Вон, Филипповна, приличная на вид,приосанившись, на рынок семенит,а недавно она, с горя или так,чуть не съела всю квартиру на тощак.Вон, трамваи, в длинный выстроившись ряд,как солдаты на учении стоят,а на рельсах захромавший ломовойрвет и мечет, но с дороги — ни ногой.А напротив открывается окно,отлетает занавесок полотно,и у зеркала — забывшая про стыд —полуголая красавица стоит.Через улицу (окно почти в окно)мы друг с дружкой познакомились давно;но, как водится в знакомствах из окна,незнакомы нам друг дружки имена.Правя волосы и шпильками звеня,вот опять она заметила меня;тело наскоро халатом обвила,заметалась покраснев и… не ушла…— Успокойся дорогая визави,раньше времени к соблазнам не зови;позже, может-быть, и счастье ты мне дашь,но сейчас ты только портишь мне пейзаж.Я не праздный соглядатай этих дней,мне отсюда только выше и видней;и сейчас-же, эту сутолку и прытья попробую на песню перелить.Как бы ни были гремучи времена,песня все-таки желанна и нужна,посмотри на эти будни и поверь,нам особенно нужна она теперь.Ты, бездельница, в окно только взгляни,полюбуйся как живучи наши дни,как — проснувшись, приободрившись едва,сколько дел уже наделала Москва.
Июнь 1928 г.
<p>Ливнем Октября освежена</p>Ливнем Октября освежена,перелицевавшая свой лик,слышу, как шумит моя страна,вижу, как размах ее велик.Трубный гул по улицам плывет,утопая в омутах ворот;это озабоченный заводопытных сынов своих зовет.Это значит — каждый рядовойзнает свое место и наряд,это значит — летом и зимойдумают, волнуются, творят.Тишины покоя хорошейбуйного круженья кутерьма;взмахами крылатых этажейвспархивают свежие дома…Минин и Пожарский с высоты,проклиная бронзовый свой плен,озирают башни и мосты,удивляясь темпу перемен.И, вдыхая стройки пыльный пыл,Пушкин Годунова позабыл,и на шумном сквере, тих и вял,Гоголь о Днепре затосковал……Там, где прежде, удали полны,запорожцев плавали челны,там теперь, грядущего герой,покоряет бурю Днепрострой.Провожая сына за бурьян,мать уже не плачет у стремян,и, седлая трактора спину,сын взрыхляет пашен целину…Это не старинное «авось»в сказках про Ивана-дурака:это рожь, пшеница и овес,полнокровный хлеб наверняка…… Ливнем Октября освежена,перелицевавшая свой лик,вижу, как растет моя страна,чувствую, как рост ее велик.Поднимая стройки мирный стяг,мы не забываем о врагах,и всегда готовы нашу гатьв пору половодья отстоять.
Ноябрь 1929 г.
<p>Пятилетка</p>После топота копыт,после гула, после грома,обновляется наш быти на улице и дома.Строят новые дома,новым людям на здоровье;сходит старое с ума,со Христом у изголовья…Мы и лесом и водойи покрыты, и омыты,мы огромной широтойперед миром знамениты.С древних лет до этих порне балованный призором,необъятный наш просторнеприглядным был простором.От Амура до Кремля,от Кавказа до Уралаполуголая землятщетно рук простирала……Автор голову склонилнад линейкой и бумагой;ткнул пером во тьму чернилс древне-рыцарской отвагой.Думал десять с лишним лет:где быть хлебу, где быть лесу,и придумал напоследзамечательную пьесу.Пьеса принята страной,и, без таинств закулисных,развернули гений свойрежиссеры и артисты…Я смотрел на первый актв ожиданьи перерыва,чтоб в антракте натощакпо привычке выпить пива.Легкомыслен и игрив,я забыл, что в куче фактов,упразднен был перерывавтором текущих актов…Заплетались и плелисьпетли действия со сцены,и легко среди кулисперестраивались смены.И о пиве я забыл,ставши старше от вниманья,будто трезвенником былот начала мирозданья.Даже с малого угла,предназначенного взгляду,необъятна жизнь былаи подобна водопаду.И, дыханье затая,я подумал, зубы стиснув,как нескладна жизнь мояпо сравненью с этой жизнью.Жил я, рифмами трубя;но, поэту и повесе, —как мне выявить себяв пятиактной этой пьесе.Сам я издавна актер,не одна мне льстила сцена,но боюсь, что с этих порроль моя второстепенна…Вот я голову склонилнад распластанной бумагой,ткнул пером во тьму чернилс дон-кихотовской отвагой.Что-же дальше? Шорох строк,то-есть только дуновенье,только робкий ветерокподлинного вдохновенья.Мне бы мощью обладатьмузыкальной, как Бетховен,чтоб сумел я передатьэти тысячи симфоний.Чтобы в рокоте строкине хрипел мой пафос хилый,а стучали б молоткида повизгивали пилы…Мне же… только из окнавидно, будто бы со взгорья,как растет моя страна,всюду с трудностями споря.Воздвигаются домановым людям на здоровье;сходит старое с ума,со Христом у изголовья.
Ноябрь 1929 г.
<p>Последний извозчик</p>В трущобинах Марьиной Рощи,под крик петуха да совы,живет он, последний извозчикусопшей купчихи Москвы.С рассветом с постели вставая,тревожа полночную тьму,он к тяжкому игу трамваяпривык и прощает ему.Его не смущает отсталость,пока не погашен кабак,пока его правом осталосьвозить запоздавших гуляк.Но все-же он чувствует, — скоро,прорезав полночную тьму, —династия таксомоторамогильщиком будет ему.И скорбный, на лошади тощей,стараясь агонию скрыть,везет он из Марьиной Рощисвою одряхлевшую прыть.
