Читаем Роза онлайн бесплатно

Бабушкин дом. Деревянный, сонный. Кровать с перинами и пирамидой пуховых подушек. В углах комнат — образа старого уклада. Чистота и порядок, свойственные быту потомственных староверов. Большая русская печь, в которой бабушка готовит щи и пшённую кашу с коричневой корочкой, а по праздникам печёт пироги. Мы с сестрой, дочерью моей тёти, проводим на этой печи зимние вечера, рассказывая друг другу страшные истории про "чёрную руку". На стенах в комнатах гобеленовые коврики с изображением старинных немецких городков. Трофеи, привезённые дедом с войны. В спальне — дорогая радиола на ножках и в корпусе из лакированного дерева. В большой кадке на табуретке растение — роза. Оно больше похоже на дерево, чем на цветок. Небольшое деревце, усыпанное бутонами золотисто-жёлтых роз. Когда и откуда оно появилось в доме мне неведомо. Насколько мне позволяла дотянуться в прошлое моя детская память, — оно стояло там всегда. Бабушка бережно ухаживала за ним и очень любила. Дед тоже любил, но виду не показывал, в силу своей патриархальной важности.

Я каждое лето приезжал погостить у бабушки. Все местные пацаны, живущие в посёлке, были моими друзьями. Не так давно мы были мелюзгой и нас до самой темноты было не загнать по домам. Дни напролёт мы бегали по улицам, утопая по щиколотки в тёплой и мягкой как пудра дорожной пыли. Мы были неразлучны тогда.

Мои бабушка и дедушка по материнской линии родились и выросли в верхнем течении Волги. Там, где много столетий проживает северная разновидность русского народа. Те самые люди, от которых тысячу лет назад в паническом страхе убегали так называемые "скандинавские викинги". Улепётывали так, что сами не заметили, как «открыли» по пути Исландию, Гренландию и северные побережья Америки. Ещё несколько лет по прибытии они выставляли дозоры на вершинах гор, чтобы убедиться, что метёлочка Гольфстрима надёжно замела их следы и на горизонте не видно парусов русских ушкуйников, вселявших в них ужас.

Этот страх был так силён, что стал передаваться по наследству. А вместе с ним и желание переписывать историю ещё и ещё, чтобы под множеством слоёв толстой краски невозможно было уже разглядеть их позора. Но тем самым они только обманули сами себя. Ведь если бы хоть маленькую толику правды они сохранили для потомков, то не было бы ни тевтонского нашествия, ни Полтавы, ни взятия русскими Парижа и Берлина. Последний пришлось брать не каким-то летописным предкам, а моему деду лично.

Мой дед вырос в семье староверов. А это особые люди и особенная среда воспитания. Они часто были зажиточными благодаря запредельному трудолюбию и какому-то железному стержню, свойственному их натуре. Но и время было не совсем обычное. Оно с ног на голову переворачивало образ жизни, устои и судьбы. И если мой прадед до конца жизни остался верен традициям предков и их принципам, хоть и приходилось ему платить за это большую цену, то сын его стал убеждённым коммунистом. Всю жизнь он был не просто идейным противником своего отца, но и его антагонистом во всех вопросах жизни. Произойдет это не сразу, а когда он вырвется из тесного домостроевского родительского мирка, который в юности он воспринимал ещё как данность.

Жену выбирал себе не сам. Для родителей важно было, чтобы она была из их староверческой среды. По-другому и быть не могло. Невеста была редкой красавицей и из семьи ещё более состоятельной, чем семья жениха. В начале тридцатых их раскулачили. Отняли фабрики и всё прочее имущество. Отобрали дом и выгнали с родной земли. Как тогда говорили «выслали», отправили в ссылку. Но не в Сибирь, а в город Горький. Чем же он так провинился этот прекрасный город, что вплоть до горбачёвских времён туда ссылали ненадёжных и неугодных властям людей?

Своими руками на голой земле прадед построил дом. В нём у бабушки с дедом родился первый ребёнок. Дед очень хотел сына, а родилась дочь. Если любишь жену, то будешь любить любого ребёнка, которого она тебе подарила. Мне трудно судить сейчас, чего им не хватало, но дед подчёркнуто отрицал наличие отцовских чувств. Бабушка же, привыкнув потакать ему во всем, боялась проявлять материнские чувства открыто. А с годами эта холодность стала нормой.

А может быть мало жене быть красавицей и умницей, чтобы муж любил её глубоко и искренне? «Стерпится-слюбится» — может быть истиной. Для всех, кому не довелось испытать настоящего чувства. Такого, которое трудно описать иначе, чем предназначенность друг другу самим Богом.

Следующим ребёнком снова была дочь. Это была моя мама. Её ждал ещё более прохладный приём на этом свете. Объяснения этому не было и родилось предположение, что может быть она рождена не от своего отца. А чем же ещё можно объяснить не просто равнодушие родителя к ней, но и нескрываемую неприязнь? А привычка её матери прятать свои чувства не вызвана ли каким-то задавленным ощущением вины и стыда? И только третий ребёнок окажется мальчиком. Ему-то и достанется всё богатство родительской радости, любви и заботы.

Вот я снова в гостях у бабушки с дедом. Они принимают меня по привычке и по необходимости. И, как всегда, без видимой радости, пусть бы даже наигранной. Обидно немного за нас, старших внуков, и хочется разобраться, чем же мы, в сущности, так плохи?

Мы подрастали незаметно. Вот мне уже пятнадцать. Ровесники мои стали старше и самостоятельней. И нас как звёздочки салюта жизнь швырнула в разные стороны огненным цветком. У каждого теперь свои интересы. И чем дальше, тем более наши пути будут расходиться по небосводу судьбы. На улице уже не сыщешь никого из мальчишек.

Я часами читал Конан Дойля, взятого из библиотеки сестры, которая жила на соседней улице. Или возился с бельгийским вальтером — пистолетом, случайно выкопанном в самом дальнем конце огорода. Эту игрушку дед, большой ценитель хорошего оружия, привёз с войны. Но его мать, очень набожная женщина, завернула его в тряпочку и закопала «от греха» втихаря от всех. Недавно он обнаружился весь заржавевший и нуждающийся в хорошей чистке и моём заботливом уходе. Вскоре он снова канет, на этот раз навсегда. Уже заботами моей бабушки.

От нечего делать я решил поприставать к бабушке с разговорами. Может узнаю что-нибудь интересное. А нет, — так позлю её — грех переходного возраста.

Бабушка хоть и без высшего образования, но закончила классическую гимназию и свободно читала на старославянском. Старинных книг у неё было множество. В основном рукописные — допечатного периода. Такие теперь не купишь и не возьмёшь в библиотеке.

— Ба, я тут недавно библию читал, но не всё понял…

— Да ну! — оживилась она. Не ожидала такого от меня, атеиста.

— Вот, смотри. У Адама было два сына — Каин и Авель. Каин старший. Он выращивал пшеницу, а Авель разводил овец. Каин сделал Богу — своему деду — подарок из плодов своего труда. Ничего ведь плохого в этом, вроде, нет. Но тот отказался. А когда Авель — младший внук — подарил дедушке ягнёнка, тот с радостью принял. Почему?

— А Бог его знает! — озадаченно ответила бабушка, хоть и была продвинутым пользователем в богословии. Видимо, она ожидала вопроса попроще.

— Нет, всё понятно. Он Авеля любил. А Каина нет. Хотя он тогда ещё ничего плохого не сделал.

— Яму видней. — бабушка уже пожалела, что согласилась на эту беседу, но я не унимался:

— Каину стало очень обидно. Это ведь нечестно со стороны деда не любить одного из братьев безо всякой причины. Каин убил Авеля. Бог наказал его сурово и выгнал из рая. Но тот взмолился: «Ведь первый же встречный убьёт меня!», так?

— Истинно так! — согласилась бабушка.

— Но кто же мог быть этим первым встречным, если кроме него и его родителей других людей на Земле ещё не было?

— Ох, отстань, Лёнькя! Што ты ко мне привязался? — диспут ей надоел совершенно.

— А уже в следующей строке сказано: «И познал Каин жену свою. И родила она ему…» много кого. А откуда она взялась, жена эта? Ведь Еву Бог сделал для Адама из его ребра, а для Каина он никого не делал?

— Иди к бесу! — вскипела бабушка — Надоели вы мне богохульники. Вместе с сестрой твоей. Всё бы вам только глумиться над священным писанием! Запомни: скоро настанет конец света. Все вы сгорите в геенне огненной, все до единого!

Тут уж мне стало обидно до комка в горле:

— Как ты можешь говорить такое, ведь мы же внуки твои! Неужели тебе даже не жаль нас будет?

— Жаль-не жаль, а тут уж ничего не поделаешь… — покачала она головой.

— Эх, бабушка… Ну скажи тогда хотя бы, почему дед так не любит мою маму?

— Почему же не любит? Просто нрав у него такой… суровой.

— Суровый? А куда эта суровость девается, когда он со своим сыном всегда таким медовым становится? Может просто моя мать не его родная дочь?

— Хватит мести языком, Лёнькя! Не язык-от — помёло…

— А почему же тогда она родилась, когда дед уже два года как в армии был?

— Так ведь он в отпуск приезжал! И вообще, — не лезь не в своё дело. Не всё тебе знать полагается. Больно соплив ишшо…

— Ба, мне очень надо это знать.

— Ладно, ступай с Богом! Узнаешь ужо. — она перекрестила меня двуперстным крещением. Мне сразу стало не по себе. Холодок пробежал по спине. Сделалось так неуютно, что захотелось выбежать из дома. Вышел. Вокруг ни души. Ни в саду, ни на улице.

«Ужо» — какое восхитительное слово! Его совсем не используют теперь. Но из всех старинных словечек, какие я слышал от бабушки, оно моё самое любимое. Несмотря на краткость, оно имеет множество значений и смысловых оттенков в зависимости от контекста, места в предложении и даже интонации, с которой произнесено. Оно может означать «скоро», «после», «позже», «потом», «когда-нибудь» и даже «никогда».

Например, если после вопроса: «Бабушка, когда ты пойдёшь в магазин?», ты услышал: «ужо пойду», то это означает «скоро пойду». А если докучливая соседка спросила: «Когда можно к тебе заглянуть покалякать?», а в ответ прозвучало: «Приходи ужо», то это скорее всего означает — «Мол, заходи конечно, но позже когда-нибудь, а лучше никогда».

Ну, делать нечего, пойду докучать деду. Его непросто вынудить тратить время на меня, но я-то знаю правильный подход. Он может без конца говорить о войне, которую прошел с самого начала до конца — освобождал Румынию, Белоруссию и Польшу, брал Берлин, а после капитуляции Германии ещё сражался и под Прагой, где миллионная группировка эсэсовских войск отказалась сдаваться и продолжала сопротивление. По многу раз он перечитал мемуары всех наших генералов и маршалов. Многие из них он мог цитировать наизусть целыми абзацами. Это было его слабое место. Сейчас я решил сделать заход со стороны Румынии.

— Я читал, что без румынских нефтепромыслов Гитлер не смог бы вести войну с Советским Союзом — начал я.

Дед оторвался от чтения какого-то журнала:

— Не смог бы. Как и мы не смогли бы обойтись без бакинской нефти.

— Так может наши стратеги что-то проглядели, и мы могли бы захватить их раньше лета сорок четвёртого?

Я понимал, что вопрос глупый и заранее знал ответ на него, но он нужен был мне только для перехода к главной теме. Дед был заместителем командира автомобильного батальона по технической части и закончил войну в звании майора. Он занимался не столько стратегией, сколько ремонтом техники. Но сейчас его интересовали вопросы тогдашней политики и её скрытые пружины. Возможно, ему было интересно переживать всё снова и снова, но с пониманием общей ситуации и всей складывающейся тогда обстановки. Видя, как бы с высоты птичьего полёта, движение армий и осознавая заново свою роль в этом процессе.

Моего вопроса дед не оценил. О начал сердиться, а мне только этого и надо было.

— Ладно, — сказал я примирительно — ведь ты же Румынию освобождал. И нефтепромыслы эти. Расскажи, как было дело.

— Да как тут про это расскажешь?

— Ну, расскажи просто случай какой-нибудь интересный.

— Лето было, жара. Мы тогда под Плоештом стояли… Што так рассказывать? Всё очень просто было. Я сам не знаю как быстро мы по Румынии шли. Как мы его растрепали под Яссами. так он и сдался. А нам сказали идти, ну мы и шли. У меня тогда немецкий бронетранспортёр был. Я на нем — везде. Надо — он у меня и как тягач был, надо ехать — он у меня машина. Да…

Дед вытер привычным движением большого и указательного пальцев уголки рта.

— Ну, а тут командир говорит: «Давайте в разведку. Надо разведать». Ну, мы едем. А у меня пушка на этом, на бронетранспортёре и два пулемета — один крупнокалиберный, другой такой. Едем. Нас шесть человек было. А мне ведь в щель-то не видно ничего. Что там щель-то? Ведь — вот, и всё. Да… Я говорю: «Ваньк!» — старшему лейтенанту. Он у меня связист был. Ну и стрелок. Я говорю: «Ваньк, давай стекло поставим?» — «Давай». Ну, мы открыли люк-то, ну и вот это, стекло-то поставили. А оно восемь сантиметров толщиной. Пуля его не пробьет. Да… Чтобы ехать-то удобнее было. Ну, едем… Я говорю: «Ваньк, что это там такое?». А там что-то — вышки какие-то и бараков полно. Подъезжаем. Стреляют… Я говорю: «Вроде как лагерь». Ну, мы дали из пушки по вышке-то. Ну, они забегали. Ага, забегали, значит, да… Ну, мне старший лейтенант-то и говорит: «Ну что, рыскнём?». Я говорю: «Рискнём». А там ведь ворота — три ряда колючей проволоки. Я говорю: «Не должно под напряжением быть». Там ведь и охраны-то нет. Ну, было с десяток человек. Да… А нас-то всего — шестеро. Ну, я рванул, значит. Проскочили мы вовнутрь и давай поливать по вышкам-то. Ну, они и разбежались. Тут кукуруза кругом была. Они — в кукурузу. Ну тут мы смотрим, а в бараках-то люди. Кожа да кости, чуть живые. Тут траншеи, а в них — трупы.

Ну, мы по рации передали… Тут наши подъехали. Тут и чекисты наши. Их там в кукурузе всех собрали. Вот, теперь командир меня вызывает и спрашивает: «Как же вы решились-то прорваться в середину?». А я говорю: «Так вот — рыскнули». Он и говорит: «Э-эх, безголовые!».

А в другой раз нас в кукурузе той обстреляли. Под Плоештом опять. Тут идет наша артиллерия. Артиллеристы-то — кто идет, кто сидит, а кто курит. А тут сто человек немцев из кукурузы по нам огонь открыли. Ну, тут рукопашная вспыхнула! Был у нас армян, — парень здоровый — што-ты! Мясник! Ну тут, значит, как мы им да-али! А Мусосьян-то — как он их! Ох и парень! Они бежать, а он догоняет, берет его за голову, да как даст об землю — с него и обутки — не знай-куда!

— Дед, а ты был ранен? — спросил я.

— Нет, повезло.

— Как так? Ведь ты от Волхова до Волги отступал с боями. Под Сталинградом сражался и в стольких передрягах побывал…

— На войне везение — первое дело. Я в чудеса не верю. А всё равно. Откуда что берётся, не знаю… Вот, раз снаряд упал. Рядом. Лейтенанта моего, связиста-то — наповал. А ведь он вдалеке был. А я всего-то, видишь ты, в десяти шагах. Меня так об землю ударило, но только ушибы, да ссадины. А грохот был такой, что я целый день ничего не слышал после.