Читаем Робеспьер онлайн бесплатно

Перевод любительский, не для использования в коммерческих целях, все права принадлежат автору и издателю. Некоммерческие публикации и цитирование делать обязательно с указанием авторства.

Эрве Лёверc "Робеспьер"

Издательство "Файар"

Перевод с французского: Анастасия Кравец

Редактор перевода: Надежда Гревцева

Это было в конце 1980-х гг. Некий старый человек высадился в Орли. В течение долгого времени он, наверняка, не покидал свою родную Калабрию; на этот раз, чтобы вновь повидать свою сестру, её мужа, их детей, уже много лет проживающих во Франции, он на несколько дней покинул свое предприятие по сельскохозяйственным работам и своих родных. Во время своего пребывания там, он жил у племянника, в одной из маленьких коммун в Артуа. Он высказывал лишь одну просьбу: поехать в Аррас, чтобы увидеть дом Робеспьера. Не говоря по-французски, без подлинного знания Франции, он знал, что член Конвента жил здесь в своей юности. Однажды утром его родственник повёз его посетить город. Поблизости от театра, на мощеной улочке, узкой и тёмной, высилось здание из кирпича и белого камня с фундаментом из песчаника; оно все еще имело красивый вид. Это был одноэтажный дом, слегка возвышавшийся над улицей; просторный дом с дверью и пятью окнами на фасаде; удобный, с по-настоящему высоким потолком. Робеспьер жил здесь между 1787 и 1789 г. Старик надолго остановился перед молчаливыми стенами, взволнованный, растроганный. Он плакал.

Сколько людей так же проделывали путешествие, подобное этому паломничеству? Сколько других проходило мимо этого дома с непониманием или гневом?

Были те, кто за, были те, кто против. Существовали те, кто видел в Робеспьере чистого демократа, друга народа, готового к высокой жертвенности, но несправедливо оклеветанного, весть о котором оставляет надежду будущим поколениям; они воспринимали его как Неподкупного, человека, требовавшего всеобщего мужского избирательного права, отмены смертной казни, признания "права на существование". С другой стороны, существовали те, кто считал его безумным революционером, бесчувственным преступником, главным ответственным за Террор, чудовищем, ввергнутым в ад национальной памяти.

Робеспьер разделял, и все еще разделяет сегодня, общественное пространство. Есть те, кто за, есть те, кто против. Если послушать Жана-Люка Меланшона, убежденного, что уравнительная работа Революции "не окончена": он определяет Робеспьера как "пример и источник воодушевления". Или послушать Жана-Франсуа Копе, упрекающего Франсуа Олланда в стигматизации некоторых категорий французов, как раньше делали революционеры ("Сначала обезглавим, обсудим потом"). За этой игрой отсылок, повторяющейся во французских публичных дебатах, полемика, в ходе которой всплывает имя Робеспьера, регулярно захлестывает СМИ: это "откровения" о лице и здоровье члена Конвента, саркоидоз которого будто бы мешал его решениям; начиная с двухсотлетия Революции, это требование о признании так называемого геноцида вандейцев, одним из организаторов которого он якобы являлся; с 1970-х гг., не без влияния отказа от коммунизма, это осуждение революционного происхождения тоталитаризма XX века... За рамками академических связей, эти споры зачастую обременены живыми политическими проблемами; они возвращают к расколу на правых-левых, однако, они не могут прекратиться. Они подпитываются также вопросами о природе республики, противоположными взглядами на её происхождение, всегда горькими воспоминаниями о таких революционных событиях, как ужасная война в Вандее и Террор.

Но кто такой Робеспьер, чтобы служить знаменем или пугалом, чтобы до сих пор вечно быть или появляться в памяти во Франции, а иногда и за границей, чтобы возбуждать такие страсти? Начиная с XIX века, Шарль Нодье обозначил возможный ответ. В своих "Воспоминаниях", он удивляется, что Наполеона классифицировали как "воплощённую Революцию". Он едва ли высоко ценит генерала, ставшего императором, и тем более члена Конвента: "Бонапарт был просто воплощённым деспотизмом. Воплощённая Революция, это Робеспьер, с его ужасной доброй верой, его наивной готовностью проливать кровь и его совестью, чистой и жестокой". Робеспьер будто бы был "воплощённой Революцией", "человеком, созданным Революцией" (иная формулировка, которую часто используют применительно к Бонапарту) или, для других, "олицетворённым Террором". Он не такая личность, как другие; безусловно, он заметный деятель конца XVIII века, но он также и политический миф, непостоянный, изменчивый, образы которого формируются и живут вдалеке от научных трудов.

Были, есть и будут те, кто за, и те, кто против.

И есть историки. Забавное ремесло и забавные люди, с их методическими сомнениями, их потребностью в доказательствах, их страстью к архивам, их поисками неопубликованного, их беспрестанными вопросами, их осторожностью в анализе и интерпретации... Конечно, занимаясь Робеспьером, они не избежали споров; долгое время их работа испытывала влияние политических вопросов, полемики и предвзятости, которая препятствовала соблюдению необходимой дистанции. Риск, впрочем, ещё существует - возможно ли было бы избежать его полностью? Из всех исторических упражнений, биографическое повествование - это, быть может, самое деликатное и самое субъективное, несмотря на теоретические размышления для обхода подводных камней и установку на достижимые цели. Позиция биографа, его внимательное наблюдение за сюжетом исследования, его стремление воссоздать смысл пройденного пути, стремление к объяснению, не рискуют ли они быть воспринятыми, как труд по оправданию или дискредитации? Тональность книги и её анализ могут этому способствовать. Нет ли оценки также и во взгляде читателя, который воспринимает текст через призму своих убеждений и своих чувств, особенно, когда персонаж неоднозначен?

В случае Робеспьера, биограф сталкивается с уникальным осадком от работ, скорее противоречивым, чем способным помочь. Во многих из них стёрта граница между историей и памятью: с помощью актуальности, непрерывно заново изобретаемой для члена Конвента, его биографы перегружают его жизненный путь проблемами, которые современны им, рискуя перекрыть себе дорогу к человеку конца XVIII века. Вместе с тем, и в добротных портретах нет недостатка. Некоторые были отмечены значительным развитием знаний, как "Робеспьер" Жерара Вальтера (1961); другие подчеркивали контрастные оценки революционера, как остроумная биография Нормана Хэмпсона (1974); ещё одни напоминали о его гуманизме, как классическая работа Анри Гиймена "Робеспьер: политик и мистик" (1987).

Многие аспекты жизни Робеспьера всё же остаются до настоящего времени тёмными, неизвестными, рассказанными противоречиво. Неясности нередки, а определённость иногда ошибочна: повторённая десять раз, сто раз, неточность, ошибка приобретает силу истины. Некоторые из них были легко опровергнуты, и неоднократно. Таков случай колеблющегося эха споров, которые предшествовали или последовали за смертью Робеспьера: многие люди в 1794 г. искренне верили, что он стремился стать королём, или что под внешним аскетизмом он скрывал распутную жизнь; кто мог бы всё ещё утверждать подобное? Однако, политическое и моральное "чудовище" всплывает вновь, в частности, в медицинской версии, которая приравнивает его к психопату... Другие страницы ещё сложнее для написания. Историк - зачастую заложник рассказов и оценок, всегда не доказанных; многократно повторяемые, иногда перенесённые в театр или на экран, они воплощаются в образах, которые часто придают им силу наглядности. Это факты, это интерпретации, которые, в результате тщательной проверки, всё-таки оказываются иногда неверными.

Историк ещё сильнее скован вопросами, предположениями, которые он редко думает отбросить: они выглядят такими естественными, такими очевидными. Так, не стоит ли спросить себя, почему, больше, чем в отношении других, биографии Робеспьера останавливаются на психологическом анализе? Речь идёт не о том, чтобы его совсем исключить, а о том является ли такой вопрос нейтральным, нет ли в нём наследия тех самых времён Революции, не больше ли в нём чувств, чем, быть может, ответов, которые можно оттуда вынести. И это настойчивое внимание к человеку Террора, этот терпеливый поиск признаков его формирования, вплоть до жизни сироты, адвоката, члена Учредительного собрания, - как будто Робеспьер родился членом Конвента, - не составляет ли оно так же проблему?

Итак, вернёмся к источникам, проверим и восстановим факты, не пытаясь затушевать пробелы в знаниях, видоизменим вопросы, пересмотрим интерпретации. Основное из произведений, речей и писем Робеспьера было собрано в одиннадцати томах его "Собрания сочинений", терпеливо публиковавшемся с начала XX века; они составляют одну из баз этой работы. Чтобы предложить другой взгляд, я хотел бы, наряду с этим, обновить, насколько возможно, существующий биографический материал, и уделить важное место изучению и чтению оригиналов, сохранившихся в архивах, библиотеках или частных коллекциях. Обращение к источникам, прежде всего, позволяет проверить издание и при необходимости его скорректировать; оно также позволяет его дополнить, обогатить множеством новых документов. Некоторые из них известны, но ещё не изучены; нужно ли напоминать об открытии его "черновиков" в публичных коллекциях в 2011 г. при поддержке подписки, инициированной Обществом робеспьеристских исследований? Многие другие неизданные и драгоценные свидетельства могли быть вовлечены в научный оборот. В совокупности, они позволяют исправить волнующие легенды об ученике коллежа Людовика Великого и об аррасском адвокате: нет, Робеспьер не поздравлял короля при его возвращении с коронации; нет, он не был проклятым адвокатом, изгнанным из рядов аррасского общества... С новыми аргументами, они позволяют также иное прочтение "Собрания сочинений" и пересмотр пути Робеспьера в Революции: его позиций в отношении территориальных аннексий, его участия в революционном правительстве, его концепции "террора", его так называемой "диктатуры".

Но поднять источники недостаточно. Я хотел их использовать, иногда избегая способов прочтения, навязанных, начиная с самой Революции. Выбор был сделан в пользу того, чтобы не пренебрегать парижскими и аррасскими годами студента, адвоката и академика, столь мало известными, столь обременёнными легендами, которые тоже формируют оратора; чтобы вернуть пути члена Учредительного собрания (1789-1791) всю его важность при создании репутации личности, но также и при её обличении. Выбор был сделан в пользу того, чтобы не искать у ребёнка, у адвоката, у члена Учредительного собрания или якобинца 1791 и 1792 гг. грозные черты депутата Конвента 1794 г., но воссоздать логическую последовательность позиций, речей и дел. Выбор был также сделан в пользу того, чтобы уделить значительное внимание как благоприятным, так и враждебным свидетельствам современников событий, таким образом, чтобы изучить странное многообразие взглядов, касающихся Робеспьера; они принимались за человека, создававшего себя, отчасти, в сравнении с ними, и они способствовали созданию легенды о нём.

Таким образом, речь не идёт ни о защите, ни об обвинении. Оставляя в стороне все восхваления и все обличения, речь ведётся о том, чтобы отвергнуть чёрную и золотую легенду, дабы очистить портрет человека XVIII века в разные годы его жизни. Для понимания оригинальности Робеспьера и его противоречивого места в национальной памяти, было отдано предпочтение двум способам прочтения. Первый ставит вопрос о влиянии культуры адвоката-литератора на его жизненный путь. Его опыты в качестве академика и адвоката знаменитых дел сформировали его голос и его почерк, поощрили его вкус к противостоянию, выковали его восприятие, определили его отношение к праву. Безусловно, с 1789 г. Робеспьер становится революционером, и его техника, его восприятие, его идеи не прекращают эволюционировать в последующие годы. Тем не менее, его жизнь - это жизнь автора и оратора, который, начиная со времён старого порядка, понял исключительную силу слов и риторики для воздействия на общественное мнение; это жизнь человека, уверенного в том, что, чтобы убедить, заставить принять свои идеи, нужно подкрепить аргументы своим красноречием и своим добродетельным образом; это жизнь адвоката, затем патриота, который предстаёт врагом предрассудков, чувствительным к участи униженных, привязанным к законам, подчиняющимся правилам естественного права.