Читаем Ресницы онлайн бесплатно

Ресницы

Челябинский поэт Виталий Олегович Кальпиди, помимо премии им. Аполлона Григорьева, является также лауреатом премии им. Б. Пастернака и Большой премии «Москва-транзит». Доктор филологических наук, профессор В. Абашев писал о сборнике «Ресницы»: «Глубинная связь с духом символизма многое объясняет в поэзии Кальпиди… его новая книга отличается как раз той соразмерностью темы, интонации и лирического лица, той особенно плотной вязью индивидуальных мотивов, когда каждое отдельное стихотворение становится звеном сквозного лирического сюжета, когда оно прорастает в общий контекст, им питается и его заряжает, когда от текста к тексту сгущается некий странный, самозаконный, но художественно реальный смысловой мир… И вот что еще: книжка, как и предыдущие, задевает, читать ее интересно, что, согласитесь, для лирических стихов качество достаточно редкое и как бы внеположное». Иногда причисляемый к «метафористам», В. Кальпиди – поэт отчетливо трагического мироощущения. Без его пронзительной лирики невозможно представить себе русскую поэзию на исходе ХХ века.

Виталий Олегович Кальпиди

Поэзия

Виталий КальпидиРесницы* * *Мушиный танец звезд, на всё, на всё похожий.Безумная шумит сухих небес трава.И духа серебро во мне покрыто кожейнесеребра.На отмели времен, прижавшись к человеку,вселенная молчит, не кратная семи,а кратная его отчаянному бегувдоль смерти искони.Мы всё еще бежим в продолговатом дымедыханья своего по мякоти земнойи падаем в нее такими молодыми,что просто – божемой.Нас облегает снег, нас обретают воды,чужая память нас волочит по земле,мы падаем в костры невидимой свободыи ползаем в золе.Нас настигает жизнь, когда мы умираем,и взглядом, и рукой мы раздвигаем смерть,и смотрим на себя, и безупречно таем,и продолжаем петь.И рушится трава, и птицы исчезают,и дети голосят, и рушится трава,и духа серебро торжественно пылаетв тисках несеребра.* * *Допустим, ты только что умер в прихожей,и пыль от падения тела границлуча, что проник из-за шторы, не можетдостичь, но достигнет. Красиво, без птиц,за окнами воздух стоит удивленный,захваченный взглядом твоим, что назадвернуться к тебе, отраженным от кленав окне, не успеет, и все-таки сжатим воздух, но это недолго продлится:твое кареглазое зренье дрожатьбез тонкой, почти золотой, роговицысумеет четыре мгновения – ждатьосталось немного. Большая природаглядит на добычу свою. Говорю:не медли у входа, не медли у входа,не бойся – ты будешь сегодня в раю.И всем, кто остался, оттуда помочь тысумеешь, допустим, не голосом, нерукой, и не знаком, и даже не почтой,которая ночью приходит во сне,но чем-нибудь сможешь – я знаю наверно…Ты все-таки умер. И тайна твоямолчит над землею да так откровенно,что жить начинает от страха земля:и звезды шумят, как небесные травы,и вброд переходят свое молококормящие матери слева – направо,и детям за ними плывется легко.* * *Девственниц в этом городе определишь по теням,оные окантованы иначе, чем у другихженщин (учти коррекцию, действующую по днямпасмурным, менструальным – во-первых и во-вторых).Жизнь в этом псевдогороде вышла из берегови затопила поймы смерти, перемешавсроки своей селекции, и легкие стариковтрутся о сизый воздух, который и так шершав.Мать и дитя – две самовсасывающиесяворонки – выходят в город взаимну любовь справлять,бегают по аллеям, мужчину себе ища,и, наконец, ребенок всепоглощает мать.Снег переделан в воду (или – наоборот),плоские, точно в профиль Гоголь, стоят дожди,и, закрывая уши, но открывая рот,дольше детей и женщин жеманно живут вожди.Знаешь, а бесконечность не бесконечна, какей бы хотелось. Слушай, ты не такой глупец,чтобы не догадаться в ней обнаружить брак:вместить она не умеет мысль, что придет конец.Похоть стоит как хохот. Страсть, отвернув лицо,превозмогая город, делает секс сырым.Невинный Сатурн не может проникнуть в свое кольцо –поклон фарисею Фрейду и пейсам его седым.Тебе хорошо от страха. Страху легко с тобой…Море стоит за кадром стихотворенья, ноотсвет его на город падает голубой,и город, переливаясь, изображает дноэтого моря. Море высохло за кормойтекста, в седой пустыне город висит – мираж:папа идет по небу, глупый и молодой,кажется, в мятых брюках, даже сорочка та ж,в которой он испугался жизни. Вокруг него –высшая степень рабства, т.е. свобода, иесли хочу чего-нибудь теперь я, то одного:глазы мои не видят, уши мои глухи.Из дневника…Что с того, что ты в детстве боялся стоять в коридоре,возле старой кладовки, где страхи устроили джунгли,где шуршали не мыши, а фразы ужасных историйраздували свои неостывшие угли….Ты прочел мертвеца, сочинившего мертвые книги.Он в тебя запускал глазенапы с портрета на вклейке:как трактирный слуга – востронос и прилизан, интригивероятный участник ценою в четыре копейки,малоросский барчук, пролежавший неделю в горячкеоттого, что сумел утопить беззащитную кошку,а потом в «Майской ночи…» расчесывал эту болячку,колупая от кожи ее золотистую крошкуи глотая, с собою борясь, чтоб не выпить чернила(эта явная ложь продиктована истиной, то есть –правда тут ни при чем); и дрожала височная жила,и вставала из гроба (опустим подробности) повесть.… то сюжет украдет, то поклеп наведет на Россию,то с друзьями поделится тайнами полишинеля,то внезапно попробует выступить в роли мессии,дальше «Носа» не видя в своей богомерзкой «Шинели».Мой товарищ Н.Б. называл его рыбой, во-первых:сквозь прозрачные веки ему, я цитирую, «видново все стороны света», во всех направлениях скверны,северея на север, югая на запад ехидно,во-вторых: он икру, точно бисер, отстреливал в Риме,отсылая в Россию то письма, то главы романа,в-третьих: был хладнокровным и мерзнул небритый, как иней,а в Иерусалиме скучал, что ни капли не странно,а в-четвертых, а в-пятых, в-шестых и в-седьмых: неизвестно,как он вырастил жабры для твердой воды подземельной.Как он их переплавил потом ради встречи небесной? –разговор, говоря не своими словами, отдельный.И на этой строфе ты запнулся, запнулся на самойнепонятной строфе, где фигляр становился монахом,перестав водевили записывать греческой драмой,а себя то и дело накачивать смехом и страхом.Он за восемь часов до кончины потребовал, боже,принести ему лестницу (сделаем вид, что понятнодля чего) и, уже испаряясь со смертного ложа, –«Умирать – это сладко», – шепнул недостаточно внятно.Как живой – он мертвец, как живой – он из мертвого клана,но как мертвый – он выпущен белой голубкой из клетки.Это трудно понять через речи земного тумана,а ведь именно им продиктованы эти заметки.Ты читаешь «Женитьбу», и медленным ростом щетиныизмеряется время на робком твоем подбородке,и встают пред тобою из воска, из пемзы, из глиныпостепенные люди страны изумительно кроткой.(Обижают его: В.Роза́нов своей клоунадой,гимназист Мережковский ругает с трехспальной постели,некто А.Королев, про которого, впрочем, не надо,потому что тухлятины мы без него переели.)Соплеменник худой, он живет на холодном Плутоне,но однажды достиг длинным зрением красного Марса,за которым кружится в своем орбитальном загонета планета, где он с мертвецами играл не напрасно.Темнота в темноте озирается корпускулярными рассеянным светом, и тужится быть некромешной,и летает Земля, говоря языком популярным,возле ярости Бога…