<p>Рейнеке-лис</p><p><strong>От переводчика</strong></p>История о лисе стара, как мир. Она берет свое начало в баснях Эзопа, в XIII веке во Франции возник прозаический "Роман о Лисе", перекочевавший в XV веке в Нидерланды — две стихотворные версии, издание одной из которых принадлежит Хинрику ван Алькмару. От этой версии сохранилось лишь несколько разрозненных глав. В том же XV веке исчезнувший было "Лис" перепрыгнул в Нижнюю Саксонию. В 1498 году в Любеке было напечатано произведение неизвестного автора "Reinke de Vos": возникла новая, оригинальная, уже немецкая поэма, ставшая одной из любимейших народных книг немцев.
"Рейнеке" привел в восторг Лютера. Неистовый реформатор покатывался со смеху, читая о похождениях рыжебородого мошенника, облаченного то в рясу монаха, то в рубище пилигрима, о продажности папской курии, о волчьих законах, царящих в феодальном мире, действительно похожем на дремучий лес, населенный всевозможными хищниками.
Как следовало понимать этот "животный эпос"? То ли, что животным придаются человеческие черты и признаки, то ли, что люди, потеряв человеческий облик, все больше напоминают лис, обезьян, волков?..
Новое время рождало новый социальный тип хитроумного проходимца, способного противопоставлять волчьей хватке, грубой медвежьей силе, львиному царственному величию свою изворотливость, циничную сметку.
Вы еще услышите или прочтете,В каком сегодня большом почетеПри дворах монархов или князейЛис и орава его друзей.Такой, как наш Рейнеке, всюду нужен,Он с королями и папами дружен,Везде и повсюду из-за кулисВсем верховодит Рейнеке-лис, —сказано в финале поэмы. Всемогущие коронованные львы, вельможные леопарды, ягуары и прочие все больше подпадают под "лисье" и "обезьянье" влияние — нарастает распад, разложение рыцарских феодальных устоев. Однако в поэме присутствует и другая мысль: новые хищники оказываются не менее жестокими и кровожадными, чем прежние, с утроенной алчностью питаясь чужою кровью, чужим мясом.
В поэме слышался гул народного возмущения, надвигавшейся Реформации, Крестьянской войны. В XVI веке "Рейнеке-лис" получил широчайший отклик, им зачитывались читатели, его безымянному создателю подражали поэты, и популярность поэмы переступила границы Германии.
Три века спустя Гете окончательно закрепил славу "Рейнеке-лиса" в одноименной поэме-пересказе, заковав в гекзаметры то, что некогда клокотало в корявых, ритмически неорганизованных строках балаганного райка — "книттельферза".
По замечанию русского профессора Н. И. Стороженко, история о Рейнеке-лисе росла "постепенно, привлекая к себе много литературных сил... подобно средневековым готическим соборам, строившимся на общественный счет в продолжение столетий".
Взаимоотношения между поэмой XV века и произведением Гете принципиально интересны. Не выхолащивая народного духа первоисточника, Гете приглушил средневековое неистовство, лексически облагородил текст, сгладил наиболее острые или чересчур уж фривольные места, придал поэме новую интонацию.
Содержание поистине кроется в слове — в том, как оно поставлено, повернуто. Тон делает песню. Ритм несет на себе не только звуковую, но и смысловую нагрузку. При текстуальном сходстве (а иногда и прямом совпадении) с первоисточником гекзаметр придал поэме размеренность, рассудительность. Строгий веймарский классик возвращал историю о лисе к естеству, к античной гармонии. Поэма была написана в 1793 году, в разгар Великой французской революции, после битвы при Вальми. Среди мирового хаоса Гете искал успокоения в мудрости древних, в старине, в фольклоре. В его поэме хохот уступил место улыбке, негодование — критике общественных пороков и нравов. Он сам признавался: "Я предпринял эту работу, чтобы отвлечься от созерцания мировых событий, и это мне удалось..."
И все же ни отвлечься от мировых событий, ни уйти от исходного материала поэмы Гете, конечно, не смог. Настроения XV-XVI веков переплелись с идеями девяносто третьего года. Извлеченный как бы из небытия, из прозаического пересказа Готшеда (1752), "Рейнеке" вновь полыхнул своим огненно-рыжим хвостом, побуждая к смелым мыслям о том, как устроен мир.
Предлагаемый читателю перевод сделан по книге Карла Зимрока, искусного мастера поэтической реставрации, который в 1845 году бережно восстановил на современном верхненемецком языке поэму XV века, написанную в подлиннике на нижненемецком.
Сопоставление исконного текста и перевода убеждало в надежности избранного мною источника.
В балаганном многословии и балагурстве, в недрах раешного стиха таился смысл бессмертной поэмы. Воскресали бесчисленные эпизоды, отмеченные остроумием и неистощимой выдумкой. В повествование вступал пестрый мир бродячих сюжетов, басен, сказок, входили персонажи масленичных и ярмарочных представлений — все эти средневековые доктора, пускающие кровь и ставящие клистиры, шельмы-судейские, простодушные мужики, плотоядные священнослужители... Грызлись между собой звери, вставляя в непристойную порой брань ученые латинские изречения. На протяжении четырех книг поэмы разворачивалось великое действо: жизнь.
Как было "уловить" эту жизнь, этот мир в переводе? Был ли смысл переводить текст поэмы слово в слово, строку за строкой? Разумеется, я стремился держаться возможно ближе к подлиннику и все же в ряде глав, особенно в первой книге, сознательно шел на стихотворный пересказ, перепев ради того, чтобы точнее и достовернее передать атмосферу оригинала, его звучание, его дух. В переводе старинной фольклорной поэзии приходится порой "раздвигать" текст (или, напротив, "сжимать" его), как бы "ретушировать" стершиеся места, усиливать голоса, отзвучавшие много столетий тому назад. Впрочем, подлинник давал достаточно оснований и для озорных словесных ходов, и для резких психологических характеристик, и для стилистического разнообразия.
За строками поэмы смутно виднелся безымянный автор. Его едва заметное присутствие ощущалось и в прямом общении с читателем в ходе повествования, и в иронических подзаголовках, и в замечаниях, помещенных в скобки. Работая над переводом, надо было постараться услышать его голос, понять его характер, сойтись с ним как можно ближе.
С такими внутренними установками я и приступил к своему труду с тем, чтобы древний "Рейнеке" пришел к русскому читателю как созданное самим народом живое произведение, вдохновившее великого Гете.
Лев Гинзбург
<p><strong>Книга первая</strong></p><p><strong>Глава первая</strong></p><p><strong>О том, как Нобель — король всех зверей — решил созвать свой двор и велел скликать своих подданных</strong></p>То было в Троицу весной,Все засветилось новизной,Леса и долы зазеленели,Птицы запели, ручьи зазвенели.Приправлен запахом растенийБыл пленительный воздух весенний.Погода дивною была:День лучезарен, даль светла.Нобель — могучий король зверей —Велит свой двор созывать скорей.По всей земле рассылает гонцов,Скликает вассалов со всех концов.Много прибыло народа —Особы княжеского рода,Которые известны намПо славным, доблестным именам:Лютке — журавль, Маркварт — сойка.Кричат, воркуют, щебечут бойко.Все так ярко, торжественно, пышно,Много радостных возгласов слышно.Нобель-король при своих вассалахРавно приветил больших и малых.Даже самые мелкие звериС почетом входили в дворцовые двери.И только не было здесь его —Рейнеке — лиса одного!Да и как бы он смел заявиться сюда,Столько всем причинив вреда?!Нечистая совесть света страшится.Вот Рейнеке-лис и не мог решитьсяПрийти на это высокое сборище,Где о нем говорили, как о позорище.Лишь собрались — загудели о Рейнеке,Как о воре, грабителе и мошеннике.И только барсук не бранил еще оногоРейнеке-лиса, лжеца прожженного.<p><strong>Глава вторая</strong></p><p><strong>О том, как Рейнеке-лис был обвинен волком Изегримом и многими другими зверьми и как они пожаловались на него королю</strong></p>Первым слово взял волк Изегрим.Друзья и сородичи шли за ним.Представши пред королевским троном,Изегрим вымолвил со стоном:"Ваше величество! Наши бедствияНаходятся в явственном несоответствииС моралью, с законами государства!..Я — жертва злокозненности и коварстваРейнеке-лиса — прошу возмещенияЗа поступки, достойные возмущения.Ставлю Рейнеке-лису в вину,Что он обесчестил мою жену!(При этом замечу: вполне вероятно,Что он это делал неоднократно.)Он прямо в лицо напрудил моим деткам —Особо подчеркиваю: малолеткам!Трое из них лишились зрения.(Что ждет их в старости? Дом призрения?)Да что там! Меня он провел без стыда!Когда назначен был день суда,Где в ходе судебного разбирательстваРейнеке-лис обещал обстоятельства,Его обеляющие, изложитьИ тем оправдание заслужить,Он предпочел вообще не явиться —В замке своем родовом резвится!О чем известно в целой округе.Вот мои родственники и слуги,Поборники чести и добродетели,Здесь, перед вами, стоят как свидетели.Оглашенье злодейств, означенных в деле,Могло бы занять не меньше недели.Ах, если б все гентское полотноВдруг стало пергаментом, все равноЕго б не хватило для описанийСовершенных разбойником злодеяний.Поэтому вынужден сократиться.Но жажда возмездия не укротитсяВ этой груди с зияющей трещиной,В связи с супругой моей обесчещенной!"Вслед за волком вошла с прошеньицемСобачка с французским произношеньицем —Горемычная госпожа Вакерлос,И рассказала, как ночью, в мороз,У нее, оставшейся неимущей(Случай воистину вопиющий!),Рейнеке стибрил кусочек колбаски(Это теперь подлежит огласке), —Кусочек колбаски, причем единственный,Использовав некий способ таинственный."Ах, — говорит она, — ох!.." И вотВышел разгневанный Гинце-кот!"Ваше величество! Ваши сиятельства!Все это сущее надувательство!Конечно, Рейнеке — плут и вор,Он мерзкий прохвост. Но об этом ли спор?Прямо скажу: мы его боимсяБольше, чем вас. От него таимся.Но то, что здесь плетет Вакерлос,Никак нельзя принимать всерьез.Колбаса-то моя! Не уйдешь от факта!Забрел я ночью на мельницу как-то.Мельник спал. Раздавался храп.Я — шмыг на кухню, колбаску — цап!И смылся. Теперь рассудите здраво,Какое имеет законное правоВакерлос на мою колбасу?Я беззаконья не перенесу".Пантера сказала: "В такую пору,Право, не место пустому спору!Надеюсь, что мы понимаем все —Дело, конечно, не в колбасе.Не в колбасе, повторяю, дело,А в том, что нам лиса терпеть надоело.Он нарушает наш покой,На него управы нет никакой.Он жулик, он вор, он убийца даже!Кругом — злодеянья, кругом — покражи.И все это, без сомнения — он!Да что там! Если б монарший тронВдруг зашатался и все мы вместеЛишились вдруг достоянья и чести,Его бы это вполне устроило —Пусть нам бы это и жизни стоило.Лишь бы плотней ему брюхо набить!Ну, сами подумайте, как нам быть?Опасность страшнее с каждой минутою:С коварством его, с кровожадностью лютоюЯ только вчера еще встретился сам,Хоть и не верил своим глазам.Заяц Лямпе сюда мной приведен,Который вчера чуть им не был съеден,Когда он случайно Рейнеке встретилИ тот его льстивой речью приветил:"Хочешь познать законы Христовы?Я сам тебе преподам основы,И выйдет из тебя капеллан(Такой, значит, был у Рейнеке план).К делу давай приступим без лени!Сперва опустимся на колениИ пропоем для начала "Credo"[1]...(Рейнеке чувствовал близость обеда).Только заяц стал подпевать,Рейнеке зайца за шиворот — хвать!В горло когтями ему вонзилсяИ, наверно, недолго бы с ним возился...Ну, есть ли предел коварству и низости?К счастью, я оказался поблизости.Рейнеке выпустил зайца из лап,И хоть господин Лямпе весьма ослабИ у него изранена шея, —Он все же вырвался от злодея(Благодаря чистейшей случайности),Чему все мы рады до чрезвычайности.Вот — царапина: следыЕдва не случившейся беды.Каким же надо быть изувером,Чтоб столь откровенно гнусным манеромНапасть на смиреннейшее существо!Взгляните, пожалуйста, на него!Однако посмотрим на вещи пошире:Король издал о всеобщем миреМежду зверьми августейший указ.Здесь нарушенье указа как раз!Когда вы спрóсите: кто ж нарушитель? —Отвечу: Рейнеке, вор и душитель!Вы спросите: что же нам предпринять? —Отвечу: проклятого лиса унять!Вы скажете: это в державной волеМонарха, сидящего на престоле.Все это верно. Однако скажу,Хоть на престоле и не сижу:Может, злодей от того и злодействует,Что кто-то, кто действовать должен, бездействует,Тень бросая на самый тронИ кое-кому нанося урон".Молвил Изегрим: "Спорить нечего!Надо скорей сбросить с наших плеч его!Конечно, если б он сам подох,Подобный исход был бы неплох.Однако, поскольку он не подыхает,Пусть жажда возмездия полыхает!Мы не разбойники и не воры,Нам нужен мир, а ему — раздоры.И как бы жертвой его не стало быЛицо, что не верит во все наши жалобы". 
