Читаем Развод. Расплата за обман (СИ) онлайн бесплатно

— А сейчас послушаем сердечко.

По окрашенной в нежно-зеленый цвет комнате прокатывается гулкий звук. Я ощущаю его пульсацию всем телом: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Кажется, собственное сердце ускоряется, стучит быстрее, подстраиваясь под этот быстрый ритм.

Ритм сердцебиения нашего малыша.

Мурашки волнами идут по телу, а мне хочется плакать от счастья. Страшный сон, что терзал несколько ночей кряду, растворяется без следа. Пока еще я не чувствую движений внутри своего тела и сложно не думать о том, как он внутри меня? Жив, здоров, развивается? Я загоняла себя этими мыслями последние дни до того, что стала просыпаться ночами с криком, и тогда решила сходить на внеплановое УЗИ. Просто, чтобы убедиться, что все в порядке.

И сейчас, наконец, я слышу волшебный звук, о котором столько лет мечталось.

Три года бесплодных попыток забеременеть. Уколы, таблетки, обследования, неудачное эко, после которого я попала в больницу и почти смирилась с тем, что мне никогда уже не стать матерью. Не ощутить, как меняется собственное тело, как под плотной кожей живота движется ребенок — плод нашей с мужем любви. Не передать, какое отчаяние я испытывала в тот момент. Я не чувствовала себя женщиной, не могла просто. И смириться было невыносимо, и изменить ничего. Таким казалось все беспросветным.

А когда от разбитых надежд не осталось и следа, чудо, все-таки, случилось.

Я ощущаю, как в уголках глаз все-таки скапливаются слезы, от радости и облегчения, и вытираю их спешно, стесняясь показать, как растрогал меня момент.

Жаль, что Марк не успел к началу приема. На первое УЗИ мы шли рука об руку, дико волнуясь, как два школьника, а тут я, измученная сновидениями, записалась на самое ближайшее окошко, не став сверяться с его расписанием. Но он обещал приехать, как только освободится, и я думаю, что попрошу поставить сердцебиение повторно, чтобы он тоже разделил со мной эти чувства. Мысль о том, что стоило попросить записать звук, как и размытое темное видео на диск, приходит слишком поздно.

Сколько я таких роликов смотрела в интернете? Тысячи. И каждый раз мечтала, что у нас будет так же. Но раз за разом нас ждало разочарование. Впрочем, это не останавливало меня от просмотра черно-белых снимков узи и чужих беременных животов. Это было своего рода пыткой. Но и остановиться я не могла.

Врач вдруг замолкает. Погруженная в собственные мысли, я не сразу замечаю, что вокруг меня тишина. Перевожу взгляд на мужчину, и сердце замирает, пропуская удар.

Этот взгляд… Боже, я слишком хорошо знаю, что значит, когда так смотрит человек в белом халате. Слишком часто за эти годы мне доводится видеть лица, на которых отпечатаны следы моих неудач.

— Что-то… не так?

Голос дрожит, язык такой сухой, что кажется, будто он способен процарапать щеки и нёбо. У меня кружится голова, лежать становится совсем невмоготу. Я приподнимаюсь на локтях, ощущая неприятный холод в теле. Врач отвечает так быстро, избегая моего взгляда, что я не верю ему ни на грамм:

— Все нормально. Сейчас позову главврача. Вы лежите, ни о чем не беспокойтесь.

Но не беспокоиться не выходит, я кладу руку на плоский еще живот, гладя его прямо поверх холодного геля. Я пытаюсь защитить то, что находится глубокого внутри меня, но не знаю, как.

— Не бойся, малыш, мама и папа с тобой. Все будет хорошо. Наш папа сильный, умный, он все решит. Если надо — он всю эту клинику купит, вместе со всеми врачами, весь мир перевернет, чтобы с тобой все было в порядке.

Я шепчу и шепчу, и глажу кожу, размазывая гель, чтобы отогнать страх, сковывающий все нутро. Господи, когда уже Марк приедет? Без него я задыхаюсь в тесной комнате, внезапно ставшей похожей на кошмарный плен. Мне зябко, мне нужна сильная крепкая ладонь мужа, которая сожмет мои замерзшие пальцы, возвращая телу спасительное тепло и успокоение.

Я сажусь, испытывая головокружение и тошноту: от токсикоза силы покидают слишком быстро. Первый триместр дается тяжело, хотя я и рада даже утренним позывам, скручивающим желудок. Да, это больно и отнимает энергию, зато я точно знаю — я все еще беременна. Мне не приснилось.

Я хочу выбраться из кабинета УЗИ, глотнуть во всю глубину легких свежего воздуха, без специфического аромата больниц. Даже в таких элитных, дорогих клиниках, как эта, я чувствую особенный, тревожный, запах.

Но прежде чем я успеваю встать, распахивается дверь.

В полутемную комнату проникает свет из коридора — и вместе с ним мой муж.

Марк.

— Ты плачешь? — в его красивом голосе волнение. Ему хватает взгляда, чтобы оценить ситуацию, а у меня с его появлением будто плотину прорывает: я встаю, бросаюсь к нему босиком по плиточному полу, и прижимаюсь вся, целиком, дрожа.

— Что-то не так, но они не говорят, Марк… Я так боюсь!

Он сжимает меня крепко за плечи, целуя в макушку и шепчет успокаивающе:

— Мира, решим. Все хорошо, не может быть ничего плохого. Мы оба здоровы с тобой, прошли кучу обследований и анализов. Не волнуйся раньше времени.

Я киваю, боясь выпустить его из своих объятий, но ощущаю кожей, что Марк и сам тревожен, хоть и пытается скрыть свои эмоции от меня. Только зря все, я слишком хорошо его знаю: мы вместе так давно, что и не помню своей жизни без него. Каждую его морщинку знаю, с каким выражением он общается с другими людьми и с каким — особым — неистово любит меня.

И помню, какой радостью озарилось его лицо, когда увидел две полоски на тестах. О, их было много: штук двадцать, не меньше, так много, пока я не осознала и не убедилась, наконец, что результат не ошибка, что правда все. Ребенок стал моей одержимостью, но не просто ребенок — сын или дочь Марка. Его продолжение, соединившиеся вместе с моим.

Он усаживает меня обратно на кушетку, стирая салфетками с живота гель, которым я успела испачкать его пиджак во время наших объятий. Он снимает его, небрежно бросая на стул возле кушетки, садится рядом.

Как я и хотела — его ладонь на моем животе.

— Марк, — губы мои пересохли, и муж тянется, чтобы коснуться их своими.

— Я всегда рядом, — успокаивает он, и тяжесть в плечах становится уже не такой невыносимой.

А потом приходит главврач.

В висках шумит, я ложусь второй раз, не выпуская из рук горячую ладонь мужа. Сосредоточиться на словах врачей сложно, пытаюсь вникнуть в то, что они говорят, и не могу. Ловлю только часть фраз — нижняя полая, аорта, бывает редко. Шанс — десять из ста.

Марк помогает мне сесть. Я думаю — ну как же так? Вот он. Живой. Двигался на экране, и сердце его я слышала своими ушами. И Марк слышал. Я пытаюсь объяснить это главному врачу, но она смотрит на меня с такой невыносимой жалостью, что каждая фраза застревает в воспаленной глотке.

— Сожалею, — произносит женщина, а я зачем-то киваю. Что эти ваши сожаления мне? Ничто.

Она задает стандартные вопросы, на которые мы отвечали уже две тысячи раз, и я уступаю эту роль Марку.

— Были ли родственники с пороками сердца в вашей родне? Папа-мама, братья, сестры? — обращается она ко мне.

— Нет, — мотаю головой, — ни у меня, ни у му…

— Были.

Это Марк.

Я застываю, кажется, позабыв закрыть рот, и медленно поворачиваюсь к нему.

Он не смотрит мне в лицо. Пальцы длинные, красивые, которыми я всегда восхищалась, переплетены между собой так сильно, что кажутся бескровно-белыми.

Когда мы встречаемся глазами, я забываю, что умею дышать. Он очень медленно произносит то, что должно убить меня прямо на месте:

— От этого не стало моего младшего брата.

Мир вокруг вращается с такой силой, точно я лечу вверх тормашками с огромной высоты.

Подо мной больше нет опоры.

Подо мной бескрайняя, черная пустота, и я проваливаюсь прямо в ее центр без надежды на то, что когда-нибудь все будет как раньше.

— Марк?

Я ненавижу свой голос сейчас. За то, как он предательски умоляет мужа сделать вид, что это неправда. Что сказанное им — ошибка, и в его семье никогда не случалось такого горя.

— Владик умер еще маленьким.

Я непроизвольно накрываю живот ладонями, отгораживаясь от мужа. От всего внешнего мира. Такой жестокой реальности, которая снова тянет ко мне свои клешни, стоило мне потерять бдительность и позволить себе несколько мгновений безграничного счастья. Это несправедливо! Почему снова я? Почему это снова случается с нами?

Мне хочется заползти куда-нибудь в угол, подальше от него, но еще больше — никогда не слышать этих слов, сказанных человеком, которого я люблю сильнее всего на свете. Он знал, что в его семье было такое серьезное заболевание и молчал?! Как он мог?

Я произношу это вслух, и воздух между нами электризуется от моего гнева. Замечаю, как врачи молча выходят из комнаты, оставляя нас наедине. Но от этого не становится лучше. Между мной и мужем огромная пропасть из лжи и непонимания.

А Марк запрокидывает голову, таращась куда-то на лампу дневного света над нашими головами, и говорит, словно ему больно:

— Это было давно. У нас же не получалось зачать, Мира, проблема была только в этом. Они не спрашивали… про такое.

Но я не хочу больше его слышать. Мне больно. Нестерпимо. Страх за такую хрупкую жизнь внутри меня смешивается с колючей болью предательства. И этот кислотный ядреный коктейль расползается по моим венам, словно яд гремучей змеи. Отравляет. Парализует. Медленно убивает.

Я встаю, натягивая дрожащими руками свободные брюки на живот, застегиваясь на все пуговицы, создавая еще один оборонительный слой между ним и внешним миром.

Я не могу смотреть на своего мужа. Впервые в жизни со мной такое.

Я знаю, что в детстве его братишка погиб, но все это казалось… не знаю, несчастным случаем. Горе все еще живо в каждом из членов их семьи, но ворошить его и задавать вопросы казалось неправильным. Ждала, что Марк сам поделится тем, что произошло, но он молчал, а я не лезла.

А потом и вовсе, свои заботы вышли на передний план, оттеснив ту историю в отведенное ей прошлое. Господи, но это не отменяет того, что он должен был рассказать! Такие вещи нельзя скрывать, они повторяются, мы бы готовились тщательнее, мы бы…

— Мира, мне очень жаль, — в который раз произносит он. Искренне. Затравленно. Глухо. Но его слова с трудом долетают до моего сознания. Слишком большой между нами барьер. Слишком крепкая стена. — Такие дети долго не живут. Они умирают почти сразу после родов. У ребенка нет шансов.

Его голос глух, а меня бьет сильная дрожь, зуб на зуб не попадает.

Я шарахаюсь от него в сторону, не понимая, кто этот сидящий напротив меня человек. Я его не знаю. Это не мой Марк. Он никогда бы не позволил себе сказать такое про нашего ребенка. Слезы льются по щекам, оставляя мокрые пятна на одежде. Я вытираю капли с лица тыльной стороной ладони.

— Что… ты сказал?

Я хочу оглохнуть прямо сейчас, чтобы его голос перестал проникать внутрь моей черепной коробки.

— Ты слышала, что сказали врачи. Тебе надо сделать аборт, — он бьет словами хлестко, а я не знаю, как защититься от них, я не способна справиться с их силой. Мне больно, так больно внутри, и с этой душевной болью не сравнится ни одна физическая.

В какой-то момент она становится просто невыносимой, и я испытываю острое желание, чтобы Марк чувствовал хоть долю того, что испытываю я. На каком-то подсознательном уровне я понимаю, что руководит мною скорее отчаяние, чем здравый смысл. Но эта мысль так и не успевает укорениться в моем воспаленном мозгу. Глаза будто пелена застилает и эмоции тяжелыми камнями разлетаются по больничному кабинету. И уже в следующее мгновение с моих губ срывается жестокое:

— Ты должен быть предупредить, Марк! Это ты во всем виноват. Это… твои ущербные гены сделали с нашим ребенком такое!

Он замирает, как после хлесткой пощечины, а я забываю дышать, сама испугавшись того, как далеко зашла в своем желании быть жестокой. Сказанные сгоряча слова страшные, вот только их уже не вернуть назад, не стереть.

Глаза Марка становятся пустыми. Кровь медленно отливает от его лица, я вижу нервно дергающийся над вырезом рубашки кадык. Одним движением руки он дергает себя за ворот, точно ему нечем дышать, пуговица, отлетев, приземляется с шумом возле моих ног. И это единственный звук в комнате, не считая нашего разгоряченного дыхания.

Я решаюсь протянуть к мужу руку, коснуться, чтобы он снова стал тем, кем был для меня. Знакомым. Родным. Любимым.

Но Марк не позволяет. Пятится спиной к двери, точно я чудовище из страшной сказки.

Мы встречаемся глазами в последний раз, а в следующее мгновение я остаюсь одна.

Он ушел, но брошенная им про аборт фраза эхом все еще отдается внутри меня.

Не помню, сколько времени я провожу в кабинете УЗИ. Выхожу оттуда, в глубине души надеясь, что Марк ждет меня где-то в здании. Просто ему требуется чуть больше времени, чтобы прийти в себя, впрочем, как и мне.

Но его нет.

Иду на крыльцо, замирая на мгновение. Ищу глазами большой, темный автомобиль на парковке, но и его тоже — нет. Внутри становится пусто и тоскливо. День, который должен был сделать нас счастливыми, кажется поганее некуда.

Дохожу медленно до машины, по пути глотая горькие слезы, уже и сама не понимая, отчего рыдаю. То ли потому, что у ребенка проблемы с сердцем или что Марк столько лет скрывал от меня произошедшее с его братом.

Сажусь за руль; живота еще нет, но я стараюсь быть аккуратной, отодвигая ремень в свободное положение.

Кладу одну ладонь ниже пупка в надежде уловить первые шевеления, но чувствую только свое тело.

— Малыш, — убеждаю его и себя, — папа погорячился. Он на самом деле так не думает, — мне тошно от слов, что я говорю. Я очень стараюсь в них верить, правда. Стараюсь принять, что они сказаны на эмоциях. Но не верю. Боль не позволяет забыть, с каким выражением он говорил. Будто речь шла об очередной сделке, дивиденды от которой оказались гораздо меньше, чем он рассчитывал. Никаких эмоций, лишь голый прагматизм. Как Марк может всерьез думать об аборте? Медицина шагнула далеко вперед. Я уверена, у них есть какой-нибудь способ спасти нашего малыша. И хоть мне страшно и горько, я пытаюсь делать вид, что все в порядке, что ничего не рассыпалось как карточный домик. Жизнь продолжается. У нас есть целых десять шансов из ста. Это много! Очень много. Это то, за что стоит цепляться и на что стоит надеяться.

— Мы едем домой, — привычно проговариваю свои действия вслух, выезжая с парковки, — сейчас приготовим любимую папину лазанью, и все будет хорошо, мой малыш, все будет хорошо.

Я стараюсь верить своим словам. Напускаю в голос побольше бодрости и уверенности и даже подмигиваю собственному изображению в зеркало заднего вида. Но в то же время меня не покидает ощущение безысходности. Будто на подсознательном уровне я знаю, что «хорошо» уже никогда не будет. Как раньше уже не будет.

Я бы многое отдала за то, чтобы ошибаться. Но все последующие события показывают, что именно в этот раз Вселенная решила со мной согласиться.

Ущербные гены.