Читаем Разговоры Пушкина онлайн бесплатно

Идея настоящей книги принадлежит покойному Борису Львовичу Модзалевскому. Увлеченный мыслью собрать воедино устные высказывания Пушкина Борис Львович согласился принять на себя не только редактирование этой книги, но и общее направляющее руководство нашей работой. В письме к А. Н. Тихонову, от 26 января 1928 г., Борис Львович замечал по поводу нашей работы, уже близившейся к концу: "По моему личному убеждению и по впечатлению от просмотра части работы, книга будет интересная для широкой публики и полезная для специалистов… Работа большая и трудная; она будет проделана по такому исключительному, полному и хорошо подобранному материалу, какой сосредоточен в Пушкинском Доме".

Книга эта, — на-ряду с третьим томом "Писем" Пушкина, — является последним трудом, которым был занят Борис Львович. В нее вложил он частицу своей большой души, для нее урывал часы от своего отдыха, всегда слишком кратковременного, чтобы поддержать его гаснущие силы.

Для нас эта книга, поэтому, навсегда останется драгоценной памятью о последних часах совместной работы с Борисом Львовичем, работы под его руководством, в которой еще раз отразилась его творческая мысль и его глубокая, проникновенная любовь к Пушкину.

После смерти Б. Л. Модзалевского завершение начатой им редакционной работы приняли на себя Юлиан Григорьевич Оксман и Мстислав Александрович Цявловский. Ими книга была прочитана в рукописи и сделан ряд ценных указаний, воспользовавшись которыми мы взяли на себя смелость почесть нашу работу законченной.

В процессе работы неоднократно пользовались мы советами и указаниями также Н. В. Граве, Н. В. Измайлова, И. А. Кубасова, П. Е. Рейнбота, В. И. Саитова, А. А. Сиверса, И. М. Троцкого, С. П. Шестерикова и С. Я. Штрайха. Всем упомянутым лицам приносим свою искреннюю и глубокую благодарность, равно как и сотрудникам Пушкинского Дома и Русского отделения Государственной Публичной библиотеки, — в особенности А. В. Николаеву, — с исключительной готовностью приходившим нам на помощь.

"Одушевленный разговор его был красноречивою импровизациею, потому что он обыкновенно увлекал всех, овладевал разговором, и это всегда кончалось тем, что другие смолкали невольно, а говорил он. Если бы записан был хоть один такой разговор Пушкина, похожий на рассуждение, перед ним показались бы бледны профессорские речи Бильмена и Гизо"[1].

Так отзывался о Пушкине Ксенофонт Полевой, отнюдь не принадлежавший к числу его апологетов. Но богатейшая Пушкиниана не располагает подобными записями. Между тем, в мемуарной литературе сохранилось множество весьма разноречивых свидетельств о Пушкине-собеседнике. Друзья поэта утверждали, что беседа его "стоила его произведений"[2]. Нащокины рассказывали П. И. Бартеневу "о том удовольствии, какое они испытывали в сообществе и в беседах Пушкина. Он был душа, оживитель всякого разговора"[3]. Неизвестный корреспондент И. И. Лажечникова, еще в 1832 году, писал, что, "разговаривая с Пушкиным, замечаешь, что у него есть тайна — его прелестный ум и знания. Ни блесток, ни жеманства в этом князе русских поэтов"[4]. Гр. А. Д. Блудова вспоминает Пушкина с его "веселым, заливающимся, ребяческим смехом, с беспрестанным фейерверком остроумных, блистательных и добродушных шуток"[5]. Л. С. Пушкин свидетельствовал даже, что "гениальность его брата выражалась преимущественно на словах, особенно в разговорах с женщинами"[6]. Между тем, А. А. Муханов (в 1827 г.) писал брату о Пушкине: "Постарайся с ним сблизиться; нельзя довольно оценить наслаждение быть с ним часто вместе… Он стократ занимательнее в мужском обществе, нежели в женском, в котором, дробясь беспрестанно на мелочь, он только тогда делается для этих самок понятным"[7]. Т. Н. Грановский, однажды имевший случай долго беседовать с Пушкиным, "причислял этот разговор к приятнейшим в своей' жизни"[8].

Встречаются и иные отзывы: В. И. Сафонович разочарованно вспоминает, что, во второй половине 20-х гг., к Н. К. Загряжской "на вечера являлся по временам поэт Пушкин; но он не производил особенного там эффекта, говорил немного, больше о вещах самых обыкновенных"[9]. Наблюдательный и умный современник, гр. П. X. Граббе, обедавший в 1834 г. с Пушкиным и Н. Н. Раевским, вспоминал: "К досаде моей, Пушкин часто сбивался на французский язык… Русской плавной, свободной речи от него я что-то не припомню: он как будто сам в себя вслушивался. Вообще пылкого, вдохновенного Пушкина уже не было"[10]. Еще прежде того, в конце 1829 г., встретился с Пушкиным эсквайр Томас Рэйкс и отметил, что у Пушкина за целый вечер вырвалось только одно примечательное выражение[11].

В действительности, конечно, Пушкин оставался неизменно интереснейшим собеседником. "С месяц тому, — писал после смерти поэта М. Коркунов, — Пушкин разговаривал со мной о русской истории; его светлые объяснения древней "Песни о полку Игореве", если не сохранились в бумагах, невозвратимая потеря для науки"[12]. "Разговор его был полон жизни", вспоминал А. И. Тургенев[13].

Уже из этих немногих отзывов, принадлежащих лицам, находившимся в различных взаимоотношениях с Пушкиным, явствует, сколь трудно на основании чужих впечатлений, чужих восприятий составить себе представление о беседе Пушкина. Очевидно одно, что в обществе близких и интересных ему людей Пушкин был исключительно занимательным собеседником, тогда как в большом обществе, либо в среде людей чуждых и безразличных, он бывал замкнут и молчалив[14].

Многие собеседники Пушкина, — подобно упомянутому В. И. Сафоновичу, — встречаясь с ним, ожидали услышать от него нечто особенное, необычайное или даже специально наводили его на "возвышенные" темы. Всех их наперед ожидало жесточайшее разочарование. Пушкин, по самому складу своего характера, конечно, менее всего склонен был удовлетворять праздное любопытство таких наблюдателей. В этом отношении весьма характерен рассказ, в свое время напечатанный П. И. Бартеневым: "Встреча немца с Пушкиным". Незадачливый собеседник поэта тщетно пытался навести разговор на стихи Пушкина, на русалок, на "прекрасную, теплую, северную ночь" и т. д. Пушкин на все отвечал совершенно "прозаически", не поддаваясь на эти дешевые уловки.

Быть может, ярче всего короткий отзыв Л. С. Пушкина о красноречии своего брата: "…редко можно встретить человека, который бы объяснялся так вяло и так несносно, как Пушкин, когда предмет разговора не занимал его. Но он становился блестяще красноречив, когда дело шло о чем-нибудь близком его душе. Тогда-то он являлся поэтом, и гораздо более вдохновенным, чем во всех своих сочинениях"[15].

Мысли каждого большого человека, — а большого писателя в особенности, — передаются нам трояким путем: в литературном творчестве его, будь то стихи, художественная проза, статьи, разного рода мемуарные записи, затем в эпистолярном наследии, в дружеской и деловой переписке и, наконец, в устных высказываниях. Эти последние представляют собой, естественно, материал наиболее текучий, менее всего поддающийся регистрации, а, между тем, ценность его для историка, для бытописателя и биографа сама собой очевидна.

Подлинные мысли и чувства писателя редко раскрываются сполна в художественном творчестве, еще реже в мемуарах, которые никогда не обходятся без некоторой позы, поскольку они, в конечном счете, всегда пишутся все-таки "в назидание потомству".

Бели мы обратимся к письмам, например, того же Пушкина, то легко убедимся, что и в них он, видимо, далеко не всегда был вполне искренен. Черновики, которые, обыкновенно, предшествовали беловым письмам, даже к родителям, как будто свидетельствуют о зачастую мелочном контроле над своею мыслью, о контроле, который нередко, — особенно в письмах Пушкина к членам правительства, — приводил к полному вылущиванию, обескровливанию первичной мысли, в том виде, как она сначала вылилась на бумагу[16].

Этими соображениями обусловливаются органические преимущества устных высказываний, которые не могут быть подвергнуты позднейшему редактированию, а, в большинстве своем, являются отражением подлинных мыслей и настроений в самый момент разговора. Это последнее особенно подтверждается теми противоречивыми отзывами, явно вытекающими из случайных настроений, с которыми мы не раз встретимся ниже. Приведем пример: на вопрос М. В. Юзефовича, как удалось ему избежать подражания Жуковскому или Батюшкову, Пушкин отвечал: "Я этим обязан Денису Давыдову. Он дал мне почувствовать, что можно быть оригинальным". А другой раз, о том же Давыдове, заметил: "Военные уверены, что он отличный писатель, а писатели про него думают, что он отличный генерал". Подобные противоречия лишний раз свидетельствуют в пользу большей непосредственности устного высказывания.

Но Пушкин не имел своего Экермана. Если разговоры его и записывались, то только ретивыми агентами Бенкендорфа и фон-Фока, интересовавшимися отнюдь не формой пушкинской речи и воспринимавшими ее в определенном аспекте.

Только уже в роковой день 27 января 1837 года, когда Пушкина, умирающего, уложили на диван, которому суждено было стать его смертным ложем, — друзья поэта спохватились, что надо сохранить для истории слова его. Поэтому эти предсмертные слова Пушкина, такие высокие и значительные, в своей безыскусной простоте, сохранились в целом ряде записей лиц, окружавших Пушкина в его последние часы (А. Тургенева, Жуковского, Вяземского, Даля, Данзаса, Спасского, Шольца). Сличение разных рассказов свидетельствует зачастую о почти стенографической точности их, исключая того, что было добавлено от себя, например, Жуковским, специально для царя.

И это, по существу, все, что осталось нам в наследие от пушкинской речи.

Историку, когда он не имеет в руках подлинника, приходится прибегать к копии, к пересказу, к преданию. Таких случайных записей разговоров Пушкина сохранилось множество. Задача, поставленная нами, и сводится к тому, чтобы собрать воедино, по возможности все, высказывания Пушкина, рассеянные в необъятном море мемуарных и эпистолярных записей минувшего столетия. Мысль эта далеко не новая и давно уже занимала внимание исследователей Пушкина. Еще в 1904 г. В. Ф. Саводник писал, что "было бы очень желательно собрать все сохранившиеся подлинные слова Пушкина, разбросанные в массе литературного материала, в одно целое: такой сборник явился бы естественным дополнением к печатным статьям и заметкам Пушкина. Конечно, при этом придется сделать строгую критическую проверку собранного материала, с точки зрения его достоверности"[17].

С этим последним обстоятельством приходится сугубо считаться при собирании разговоров Пушкина. Наиболее достоверным, естественно, является материал, почерпнутый из разного рода дневников и иных записей, производящихся непосредственно после описываемых в них событий. Примером могут служить записи М. П. Погодина, абсолютная достоверность которых не подлежит никакому сомнению. Авторитетны и записи, извлекаемые из писем друзей и знакомцев Пушкина, передававших нередко, под свежим впечатлением беседы с ним, разного рода его замечания или примечательные выражения.

Но, чем больший срок отделяет привлекаемые нами записи от того времени, к которому относятся фиксируемые в них факты, тем с большей тщательностью обязаны мы проверять достоверность источника. Всевозможные записки, а особенно воспоминания, пишущиеся часто по истечении многих десятилетий, не могут, конечно, служить абсолютно достоверным источником уже по одному тому, что памяти человеческой положены известные пределы, вне которых даже самый добросовестный мемуарист не гарантирован от привнесения в свои записи собственных домыслов. В отношении же воспоминаний о Пушкине нередко имела место и попросту, более или менее искусная, фальсификация. Так, новейшими исследователями разоблачена фантастичность сведений, заключенных в двух источниках, авторитетность которых долгое время почиталась незыблемой. Это воспоминания друга Пушкина, А. О. Смирновой, составленные, в существе своем ее дочерью, и воспоминания племянника поэта, Л. Н. Павлищева. И те, и другие приходится решительно отвергнуть, как материал явно недоброкачественный.

Это, конечно, далеко не единичные случаи. Популярный в прежнее время писатель, А. Грен, после смерти Пушкина, не постеснялся напечатать вымышленное письмо поэта и сослаться при этом на мифический архив поэта В. Г. Теплякова, из которого он будто бы и извлекал свои материалы.

По-видимому, в первые десятилетия после смерти поэта слишком велико было искушение у разных проходимцев связать свое имя с именем, которое невольным и благоговейным трепетом отдавалось в сердце всей России. Слишком велик оказался искус вложить в уста Пушкина мнимые похвалы своему грошевому творчеству или просто, путем измышления какого-нибудь эпизода, пристегнуть себя к биографии его, чтобы хоть на мгновение блеснуть отраженным светом.

С течением времени, по естественным причинам, новый приток воспоминаний о Пушкине пошел на убыль. Ему на смену явился материал еще более апокрифического характера. Многие литераторы, путешествуя по пушкинским местам, — в Михайловском и Тригорском, в Бессарабии, в Новороссии, на Кавказе, — стали встречать, доживающих свой век, современников Пушкина и, с их слов, записывали устные предания о нем.