Читаем Ратибор Южных Рысов онлайн бесплатно

Предисловие

Правь – мир богов живущих на Небесной Горе – Верхний мир Света. Там же находится ИРАЙ или ИРИЙ – славянский рай.

Явь – земной мир с его лесами, полями, реками и морями, с существующим на Земле растительным и животным миром, людьми.

Навь – подземный, потусторонний мир умерших. Навьи – мертвецы.

Глава 1

После полуночи ветер потянул с заката, принеся с собой облака, закрывшие лик девы Луны, и насыщенный теплом и влагой воздух. Стрибожий внук, видно, еще не проснулся толком и потому дохнул слабо, по сонному лениво.

Вот только девой Весной все равно терпко пахнуло и матушка землица послушно отозвалась – соскучилась по теплу за долгими объятиями Зимы, нетерпеливо сбрасывала с себя остатки белой зимней одежды, подаренной Дедом- Морозом. Мол, попользовалась, пора и честь знать – готовить просторы под зелень благой богини, в честь которой меня кличут на людях. Так получилось, что мое нареченное имя только Глая знает из людей, да богиня Рати. Все остальные, я имею в виду деда моего и его ближников, пали в бою с погаными. Только я, да прабабка Глая остались в живых из рода…

Эх, что теперь толку вспоминать? Нужно поначалу вырасти, закончить войскую науку под руководством деда Микулы, а потом уж…

Ближе к восходу теплый воздух остыл и окутал туманным покрывалом лесную чащу. Белесые испарения накатывались волнами, оставляя на одежде и лице мельчайшие капельки влаги, глушили лесные звуки и шорохи. И виделось мне в предрассветном сумраке, как тенями вьются вокруг русалки, из-за мшистых стволов поглядывают с осуждением деревянницы, а неподалеку глухими голосами перекликаются недовольные лешие. Все духи лесные знают, что я провинился перед суровым Велесом, и потому осуждают.

Семаргл, который поначалу уверенно бежал впереди, в тумане потерял нюх, несколько раз возмущенно фыркнул, но затем сдался, зашел в тыл, виновато косясь на меня и опустив хвост. Только Питин, хитрец, сначала ехавший на крышке короба, в тумане шустро перебрался ко мне на плечо, а потом и вовсе нырнул за пазуху и там умостился, даже нос спрятал.

С моими мохнатыми другами все ясно. Не бросили в беде. Я и сам понимаю, что на нас старый Велес-бог сердится. Ну и что? Сделанного не вернешь. Встретились на узкой торне враги, не сумели мирно разойтись. Тут кому повезет, кому планида выпадет в живых остаться. А бог почему-то сердится. Знамения посылает… Чего сердиться? Мне тоже лик припалило, но я же не жалуюсь?

– Ш-ши-шь! – тихонько шипит Питин, выглядывая из-за пазухи.

Ага! Наконец начались кусты. Поляна близко, Велесова поляна с диким капищем, не охраняемым божьими ближниками. На поляне по центру старый, крытый осиновым лемехом навес. Под навесом дубовый столп с ликом Велеса, глубоко вкопанный. Под навесом на вешалах дары, пришлым людом Велесу поднесенные. Эти дары раз в месяц боговы ближники собирают и кудесникам в Листвень – град отвозят. Кончились кусты, мягко зашелестела под ногами молоденькая мурава, а тут и туман пологом вверх откинулся, пропуская рассвет, и стало видно капище. Подошел к навесу, поклонился звериному богу в пояс, как положено, скинул с плеч берестяной короб с дарами. Берестяные туески с медом и медовухой открыл, перед ликом Велеса поставил, на рушник выложил ковригу хлеба Глаей испеченного и добрый кус солонины лосиной. Достал из короба мешок кожаный, зельем от зверья пропитанный, развязал горловину, вытащил из него хорошо выделанную шкуру самца рыси. Растянул шкуру перед ликом бога и опять в мешок спрятал.

Шкура большая, даже жалко такую красоту скотьему богу отдавать, но что поделаешь – надо! Нужно мириться со старым богом и его ближниками, а для такого дела и шкуры дальнего родича не жаль. Сам виноват родич. Нечего было в зиму лезть в курятник Глаиных кур промышлять! Вот и поплатился за дерзость шкурой. Ведь рыс – леопард лесной, северный, в сродстве с пардусом степным и моим предком рысеном или, по-нашему, русом – снежным барсом, что живет на святых горах нашей Родины, с которых бегут на равнину семь священных рек…

«Интересно, за что Велес покарал рыса лесного? – мелькнула мысль – за что лишил хвоста?»

Мысль мелькнула и исчезла. Не ответит бог на эту загадку. Я поднял мешок со шкурой, крепко привязал кожаным ремешком к вешалу, спустился на землю. Семаргл уже тут как тут – носом воздух втягивает, на кус лосятины косится, хвостом повиливает. И Питин ожил, высунул из пазухи любопытный носишко – тоже принюхивается.

– Не для вас, други, заедки выложены! – попенял я коту с псом и опустился на одно колено перед ликом Велесовым.

– Исполать тебе Велес старый! – промолвил, – Отведи от меня свой гнев за то, что решил жизни создание твое, тварь крылатую. Тот Змий летучий на Перунову поляну садился с жеребенком малым в когтях, а я на той поляне тож оказался с другами. Не смогли мы, мудрый боже, мирно разойтись со Змием. Он в меня огнем плюнул, я, в ответ, стрелой в око достал. Знаю, что тварь эта редкая, но сделанного не вернешь. Прими дары простые, от сердца сделанные. Пусть зрят то видоки твои – звери да птицы лесные, да лешие с деревянницами! Их зову в свидетели!

Встал на ноги, поклонился еще раз лику Велеса. Молчит старый бог. Простил ли? Ветер ли зашумел в кустах, то ли близко вздохнул кто-то могучий и зевнул пробуждаясь. На миг показалось, будто мощное сознание коснулось моего разума и пропало. Почудилось?.. Простил или не простил?..

Любопытство человечье никем еще не измеряно. Так и со мной. Мысль о том, простил или не простил бог, не давала покоя, пока уходил с поляны и я не выдержал. Сразу за кустами остановился, наказал другам сидеть тихо, а сам скинул короб и векшей взвился на густую ель. Нашел место, откуда хорошо просматривалась поляна, затаился.

Рассвет уже полностью охватил землю. Косые лучи утреннего бога бросили на мураву длинные тени, заискрились в капельках росы сияющими разноцветными каменьями. Приветствуя солнечного бога, еще веселей защебетали вокруг малые птахи. Терпкий запах еловой хвои забил обоняние. Но обоняние мне сейчас не было нужным. Я ждал. Примет ли грозный бог мою жертву. Ежели примет, то, в каком обличье? Может, пошлет могучего Бера?

Ну вот, наконец-то! Сбоку из кустов осторожно высунулся любопытный принюхивающийся носишко, потом показалась узкая мордочка, любопытные глазки. Лиска!.. Лизавета Патрикеевна – светик ты наш рыжий! Осторожничает, ловит запахи, то вперед посунется, то назад сдаст. И хочется и колется – как говорят… Ну вот, решилась. Двинулась вперед, стелется над муравой. Шкурка огненная потемнела от росы, хвост тянется следом, поблескивая белым кончиком. Прокралась под навес, сунула нос в туес с медом, облизнулась, опасливо поглядывая по сторонам, ухватила кус сохатины и тут же стремглав бросилась обратно.

Стараясь не шуметь, я ссыпался вниз. Мои други лежали рядом с узловатым корнем и выжидательно глядели на меня. Вернее Семаргл лежал на ковре из рыжей хвои, а кот уютно устроился у него на загривке, наполовину утонув в густой шерсти.

– Ф-ф-се-е? – в фырканье Питина был вопрос.

– Все, други. Принял бог Велес жертву, – прошептал я, – А теперь прямиком домой. Через Перунову поляну. Глая, поди, уже извелась вся, да и дед Микула беспокоится…

С чего началось? С Весны. Рано она в сем годе прилетела во второй седмице марта и принесла тепло сильное. По-летнему глядел с небоската сияющий Дажьбогов щит Жарушко. Как говаривали в граде князь-старейшины Доброгнева – проснулась Весна – девица красна, махнула платочком ветру Шалонику, а тот разнес тепло из далекого Ирая по землям и весям славянским далеко на полуночь. К нам, значит.

То тепло с принесенными Шалоником дождями быстро съело снег на открытых местах, понизило в дубравах и темных борах, оголило наше с Глаей репище, давая матушке – Сырой Земле напитаться лучами солнечными, копить детородную Ярилину силу.

Мы с Глаей заранее приготовили трубочки из толстой соломы и берестяные туеса. На ближней за репищем опушке я надрезал у берез кору, вставил соломинки и теперь каждый вечер собирал набежавший в туески сладкий березовый сок. Сливал в чистые, пропаренные кипятком лагушки, сносил в погреб. Закиснет – добрый квас будет. Как раз по вкусу деду Микуле свет Гурьяновичу и Глае. В летнюю жару с тем квасом приготовить окрошку с луком, яйцом варенным, черемшой, молодыми огурчиками, да мелко нарезанными кусочками копченого лосиного мяса. А можно, не дожидаясь лета, настоять березовый сок с медом, разными, ведомыми Глае, травами – получается такой напиток, что не уступит легендарной Соме.

Вот только мне сей напиток пробовать не дадут. «Молод ишшо! – так объяснил дед Микула, – Сому волхвы разрешают пить только тем, кому от роду не менее трех с половиной десятков лет исполнится. Ранее – ни-ни! Пока людин собственной семьей не обзаведется и детишек не наплодит».

Мне же только с мая месяца пойдет шестнадцатая весна. Так что и помыслить о питии не можно. А Сому ту, медовуху то-исть, дед Микула отвозит в град, ко двору князь-старейшины Доброгнева. Меды, настоянные Глаей на травах, приобретали особый вкус, что очень нравилось домочадцам князя, да и ему самому тоже…

Четыре дня назад вечером дед Микула, покашливая в костистый кулак и оглядываясь на Глаю с опаской, глухим шепотом пробубнил:

– Слышь, Ратин… Беры наверняка из берлог поднялись. Так ты того… Пробежись утречком по бортям. Послушай пчелок – живы ли и как зиму пере бедовали. Как я учил. Да подвесь возле дупел сутунки. А то Беры сию пору бродят голодные, злые после спячки. Одна кожа да кости от них остались. Как бы не добрались…. И это, – он опять покосился в сторону Глаи, – Порскни в сторону холма Велесова. Проведай, как там Корноухий. Благополучно перезимовал, аль нет…

– Сделаю, дедушка Микула! – с готовностью отозвался я тоже шепотом, – сегодня веревки изготовлю, а завтра перед рассветом побегу. И Бера твоего одноухого проведаю.

При этом я тоже покосился в сторону Глаи. Услышит прабабка, обоим попадет на орехи. Не любит Глая, когда мы упоминаем Корноухого, с той поры, как тот в прошлом годе задрал её любимую телочку, она о нем знать не желает и разговора о старом бере не терпит.

–Ты это… Лук с собой прихвати на всякий случай, – тихонько продолжает шептать дед Микула, – встренешь зайчишек – прихвати парочку ведмедю в подарок. Небось, лишними те зайчишки ему не покажутся.

– Вервие я вам уже приготовила, заговорщики! – неожиданно вмешалась в наш разговор прабабка, – Токмо волосяные веревки не дам, обойдетесь пеньковыми. Я их маслом конопляным пропитала, чтоб не гнили, – она вытерла руки о передник и продолжала сварливым тоном, – А вы, Микула, свет Гурьяныч, вместо того, чтобы беспокоиться о тате одноухом и отрока на то подбивать, лучше бы о крыше стайки помыслили. Опять в дальнем углу течет!

Дед Микула покосился на меня и виновато развел руками.

– Будет сполнено, Глая Монионовна! – прогудел он.

Я не удержался от улыбки. Отношения между собой двух пожилых и дорогих мне людей продолжали вызывать удивление пополам с восторгом. Потому что дед Микула и моя прабабка Глая топчут матушку Сыру Землю около века, а относятся друг к другу как молоденькие парубок с дивчиной – бережно и нежно, хотя прячут такое отношение под личиной воркотни и старомодности в отношениях. При мне величают друг друга по имени и отчеству, разговаривают с чопорной торжественностью, стесняются своих чувств, неуклюже пытаются скрыть. Как будто у меня глаз нет или я могу что-либо плохое подумать, чудики среброголовые!

Дед Микула – обликом настоящий велет. Росту в нем более сажени. Плечи широченные, грудь выпуклая. По сию пору ходит прямо, не гнется, хотя с годами усох изрядно. Сила страшенная в членах сохранилась. Пястья рук моих шире вдвое и толще, ладони тоже огромадные. Сожмет кулак – смотреть муторно, кулак тот с мою голову. Когда мы с ним три года назад встретились, у него бородища белая до пояса была и волосы седые на голове. А теперь глава бритая, один оселедец седой с неё свисает, бороды совсем нет – сбрил, только усы седые оставил. Не старец столетний, а рысен – витязь по виду внешнему. Думаю, это он перед Глаей молодится.

Глая, та наоборот. Маленькая, худенькая, как девица стройная. Зато видом берет. Не прабабка, а княгиня светлая, величавая. Я за эту зиму добро вытянулся. Уже темечком до губ деда Микулы достиг. Так Глая мне ростом по грудь. Но выпрямится, глазищами синими, не выцветшими, сверкнет – попробуй не сполни, что укажет! С зимы, переговорив с дедом Микулой, стали они меня парным молоком отпаивать – худобу сгонять. Ненавижу парное молоко, но попробуй, пикни! Иногда Питин выручает, когда Глая отвернется.

Моя Глая – эфиопка по роду-племени. На лике и теле кожа цвета старой меди, волосы по сию пору густые, белоснежные, длиной ниже пояса. В сочетании с синими глазами впечатление необычное. Ну а что морщины на лике – так у кого их в таком возрасте не бывает… Такова моя прабабка, бывшая жрица Великой богини Рати. Местные племена сию богиню зовут по иному: Жива, мать Сыра Земля…

Я уже упоминал, что после смерти моего прадеда овдовевшая прабабка стала жрицей богини Рати, потом через много лет главной жрицей. Знала она по должности многое и теперь передавала свои знания мне. Так она познакомила двенадцатилетнего парнишку с понятием времени и его счисления, сначала шумерского, а потом эллинского. Объяснила, почему древний народ шумеры применяли в своих вычислениях шестеричную систему счета, разделили день и ночь на двадцать четыре часа, почему в каждом часе шестьдесят минут. Под её руководством мы с дедом Микулой соорудили во дворе нашей усадьбы солнечные часы и научились пользоваться.

Теперь я расскажу о моем прадеде Ратиборе и его побратиме деде Микуле.