Читаем Растоптанные жизни онлайн бесплатно

…Ещё одно свидетельское показание. Без претензий, непосредственное, иногда наивное, но именно простодушие и прямота изложения придают ему силу подлинного человеческого документа. Талантливая балерина, актриса, потом, — в годы войны, — переводчица при американском посольстве в Москве, Любовь Бершадская провела десять лет в советских концентрационных лагерях и тюрьмах, после чего была реабилитирована «за отсутствием состава преступления». Она многое испытала за это время и многое видела — в том числе, например, забастовку в лагерях Джезказгана, когда (уже после смерти Сталина и падения Берия) продолжалась та же практика массового уничтожения ни в чём неповинных людей, и заключённых расстреливали и давили танками в зоне. Очевидцы, побывавшие в этой лагерной зоне уже много после, рассказывают, что земля Джезказгана сантиметров на двадцать была пропитана кровью раздавленных танками мужчин и женщин…

Любовь Бершадская была очень далека от всякой политики. Её насильственно превратили в политического деятеля: она стала одним из руководителей лагерного мятежа, мужественной участницей сопротивления и, наконец, автором книги, в которой бесхитростно и скромно рассказывает о том, чему оказалась живым (и случайно выжившим) свидетелем. Скромность её рассказа особенно впечатляет. Тихий доверительный голос, почти шёпот, нередко лучше слышен людям, нежели громкая патетическая декламация.

Издатель

Растоптанные жизни, разбитые семьи, осиротевшие дети, разрушенное здоровье, озлобленность и полная потеря веры в человека — всё это последствия советского режима и советских лагерей.

Много разных лиц, среди них и такие талантливые писатели, как Солженицын, Надежда Мандельштам, Эдуард Кузнецов и Евгения Гинзбург, написали книги на эти волнующие, удручающие темы. Всё, что можно было сказать об этом, как будто уже сказано. Почему же тогда я, скромная артистка балета, решила тоже взяться за перо? Ответ на этот вопрос очень прост. Читая книги всех этих авторов, сквозь затуманенные от слёз глаза я видела своих погибших друзей, не вернувшихся из застенков КГБ и лагерей Советского Союза, я слышала их голоса, их предсмертные просьбы рассказать миру о них, об их несчастной доле, бесславной гибели от рук сталинских чекистов.

Написав эту книгу, моё свидетельское показание, я выполняю свой непременный, святой и скорбный долг перед моими соузницами, с которыми в течение десяти лет я делила нашу общую горькую участь: вместе мы мёрзли и голодали, делились последним кусочкам хлеба и, захлёбываясь от слёз, поверяли друг дружке нашу душевную боль, тоску по детям, родным и всему тому, что осталось позади и ушло безвозвратно.

Отдаю себе отчёт, что моя книга имеет много литературных недостатков, за которые великодушный читатель меня, надеюсь, простит. Но всё же питаю надежду, что в ней, быть может, читатель найдёт что-нибудь новое, ещё никем до сих пор не высказанное, — в этом случае мой скромный труд будет венком на могилу моих погибших друзей, хороших, честных, добрых людей и — как это ни трагично! — совершенно лояльных советских граждан. Их смерть, как и гибель многих миллионов таких же невинных жертв кровавого советского режима, покрывает вечным позором Коммунистическую Партию Советского Союза, и ни кающиеся хрущёвы, ни лавирующие брежневы этот позор никогда не смогут смыть!

Мой отец умер, когда мне был один год, и моя мать в тридцать лет осталась вдовой с шестью детьми на руках. В вихре Октябрьского переворота она потеряла всё своё имущество, но полностью сохранила то, что недоступно было налетевшему шквалу революции, уничтожавшему всё на своём разрушительном пути.

Внутренний мир высоконравственного благовоспитанного человека, с тонкими манерами, утончённый вкус и истинно благородное сердце остались нетронутыми — никто не мог отнять этого! Поэтому моё детство хотя и было тяжёлым, с постоянными недостатками, и голодными днями, с тихими слезами моей матери, однако всё это помнится меньше, чем та радость, то чувство неизъяснимого обаяния, которое излучала моя нежная мама, всегда такая добрая ко мне и к чужим, всегда такая ласковая, бесконечно близкая.

Ещё и сейчас в моих ушах звучит её тихий нежный голос, когда она мне что-нибудь рассказывала на ночь или на прогулках.

А сколько радости мне приносили те редкие дни, когда мама, взявши меня за руку, вела в кондитерскую (за то, что я была «хорошая девочка») и угощала разными лакомствами, никогда не забывая при этом купить отдельную коробочку сластей для моих подруг или для бедных.

Вся мамина фигура с её плавной походкой, изящными руками, красивой причёской и необыкновенной улыбкой до сих пор мне видится, как прекрасная скульптура, которая где-то, когда-то разбилась и от неё даже обломков не осталось.

Я совершенно ясно помню в моём детстве эпизод, с которого началась моя «трудовая» жизнь.

Мне было четыре года, когда я, вместе с другими детьми, во дворе нашего дома увлечённо прыгала через верёвочку, а мама сидела у окна, подложив под локоть маленькую подушечку, и наблюдала за нами.

В это время во двор вошла молодая женщина и внимательно начала рассматривать нас — прыгающих детей.

Скоро её взгляд остановился на мне. Затем она подошла ближе и спросила, как меня зовут. Я ответила: «Любаша» — так меня называла мама.

«Ты очень красиво прыгаешь, кто тебя этому научил?» Я не успела ответить, она продолжала: «Хочешь учиться в балетной студии?»

Я не поняла толком, что это значит, но ответила, что хочу.

Она попросила меня проводить её к моей маме, но мама уже сама спускалась к нам по лестнице, озарённая своей прелестной добрейшей улыбкой.

Я осталась во дворе, а они пошли в дом.

Немного спустя они вышли, мама позвала меня, и мы поднялись на пятый этаж нашего же дома. Здесь жила наша новая знакомая.

Мы вошли в большую пустую комнату — только в одном углу стоял рояль, у стен были приделаны палки, и одна стена была совсем зеркальная.

Из большой комнаты мы перешли в густо меблированную комнату, похожую на спальню, и там моя мама долго беседовала с этой молодой женщиной. Старенькая бабушка нам принесла чай и с улыбкой мне сказала, что её зовут Филарета Мелентьевна. Я очень смеялась и думала, что она шутит, что на самом деле таких имён не бывает.

На следующий день мама мне сшила лёгкие туфельки из полотна, коротенькое беленькое платьице с клёшной юбочкой и сказала, что косички надо подобрать и завязать бантиком — «так велела учительница».

Это была первая учительница в моей жизни — Зина Иеронимовна Ясинская. Месяца за три до нашего знакомства она приехала с матерью (это её звали Филарета Мелентьевна) и с сыном Игорем из Харькова, где она жила до своего развода с мужем (о чём я узнала, конечно, значительно позже).

Ученица Айседоры Дункан, Ясинская была прекрасным педагогом, безумно любила детей и очень серьёзно, профессионально занималась с нами.

Она открыла свою студию, собрав шесть маленьких девочек, но с каждой неделей количество детей увеличивалось, и впоследствии эта студия стала государственной, и назвали её «Искра».

Наша форма была — красные хитончики, красные бантики на голове и белые туфельки.

Мой первый танец назывался «Росинки».

Три раза в неделю мамы нас водили на занятия. Во время урока они сидели в комнате, где мы раздевались, и тихо беседовали. Когда кончался урок и мы делали прощальный реверанс Зине Иеронимовне, нам казалось, что урока и не было, так не хотелось уходить.

«Искра» с большим успехом выступала во всех киевских театрах и быстро завоевала себе авторитет и популярность, но, к сожалению, организовав эту прекрасную студию, Зина Иеронимовна скоропостижно умерла от менингита, когда ей было тридцать лет, то есть после нашего четырёхлетнего обучения.

В те годы в Киевском оперном театре была студия классического балета под управлением Ростислава Владимировича Захарова.

Узнав о том, что «Искра» осиротела, он собрал всех нас, проэкзаменовал и отобрал в свою студию десять девочек, в том числе и меня.

Захаров был строгим и взыскательным педагогом, он предъявлял к своим ученикам высокие требования, заставляя их много и серьёзно работать.

Маленького роста, с очень густыми бровями, всегда сосредоточенный, подвижной и изящный, он на уроках отдавал всего себя своим ученикам, ню при любой ошибке бил нас по ногам резиновой палкой.

Однако дети его любили, и после уроков он с нами смеялся, шутил и был совершенно другим человеком.

Постепенно наша семья стала распадаться. Старшие сёстры повыходили замуж, и одна из них уехала в Москву, где жил мой старший брат.

В 1926 году нас постигло большое горе: умерла моя семнадцатилетняя сестра и вскоре после неё — брат, двадцати одного года. Остались мы в Киеве с мамой одни.

Этот период моей жизни запомнился мне как нечто особенное: моя бедная мама, при которой осталась одна я, с особым жаром старалась мне внушать всё, что только могла, о жизни, о людях, о школе.

Особенно мне помнится, как она меня наставляла в том, чтоб я никогда никому не жаловалась, если мне тяжело, чтобы никому не рассказывала о своих жизненных трудностях: «Люди не любят жалких людей». Это её наставление я запомнила навсегда.

Я танцевала в Киевском оперном театре, в то же время училась в школе, и годы шли…

В 1932 году Захаров уехал в Москву, в Большой театр.

Перед отъездом из Киева он навестил мою маму и убедительно просил её не мешать моей карьере балерины, так как я действительно способная девочка, и если мама разрешит мне уехать в Москву, у меня там будет возможность продолжать заниматься с ним.

К великому моему удивлению, мама дала своё согласие, и я уехала в Москву в том же 1932 году.

Мне было тогда шестнадцать лет, и я впервые рассталась с мамой: было немного страшно, но мама меня благословила и обещала переехать ко мне.

В Москве, продолжая работать с Захаровым, я начала танцевать в Большом театре.

Один раз к моему брату пришёл в гости наш двоюродный брат и привёл с собой красивого, очень застенчивого юношу — ему было двадцать лет.

Он протянул мне руку и назвал себя: «Жан».

Я рассмеялась: «Почему такое нерусское имя?» — «Так меня мама назвала», — ответил он, и много лет спустя не мог забыть моей насмешки над именем «Жан».

Этого юношу — это был Иван Фёдорович Королёв — я видела три раза, и после этого мне объявили, что он мой жених и я должна выйти замуж за него.

Впервые в жизни я почувствовала себя несчастной, так как в Киеве остался Володя, которого я тогда любила и обещала ему выйти за него замуж, когда он кончит институт. Мы с Володей поклялись в верности, но мою судьбу решили мои родные, и я не смела им возразить.

К свадьбе приехала мама. Было много хлопот, беготни, подготовки уюта для нас, но всё это помнится мне, как в тумане, я любила Володю, молча вспоминала его каждую минуту и часто плакала.

У меня родился сын, затем дочь, затем снова сын.

Я воспитывала троих детей, танцевала иногда в двух концертах в один вечер, имела очень много друзей, жила шумно и весело — жизнь моя была интересно заполнена.

Кроме всего, в 1936 году, очень увлекаясь искусством, я подала документы на актёрский факультет Государственного института кинематографии и попала в число 13 из 1140 человек, прошедших перед комиссией.

По мастерству актёра моими учителями были Михаил Михайлович Тарханов, Григорий Львович Рошаль, Николай Сергеевич Плотников, а по классу художественного слова Владимир Николаевич Яхонтов. С этим великим артистом у меня были сделаны две сцены из «Маскарада» Лермонтова (сцена после бала и сцена смерти Нины), и я имела честь выступать с ним в концертах. Это был незабываемый, весёлый, высокоодарённый человек, но жизнь он кончил трагично: в 1945 году, через месяц после окончания Великой Отечественной войны, Яхонтов покончил с собой, выбросившись из окна своей комнаты.

Много разных слухов ходило по этому поводу, но всё сводилось к одному: ему не под силу было продолжать жить в советской системе. Всё, что его окружало, ему было невмоготу — и он не выдержал.

Сначала в Советском Союзе не слышно было о Яхонтове ни слова, никто даже не знал, где он похоронен, а в 1947 году, во время моего заточения в Сибири, в лагере, я вдруг услышала по радио: «Граф Нулин» в исполнении Яхонтова.

Я едва удержалась на ногах.

Сейчас его пластинки ценятся как редчайшие шедевры искусства, он посмертно реабилитирован и преподносят его как великого советского артиста. В этом столько же правды, сколько и во всём остальном в Советском Союзе.