Читаем Раннее, раннее утро онлайн бесплатно
Павла Вежинова нет необходимости представлять советскому читателю.
Популярный в Болгарии, он хорошо известен и за ее пределами. У нас издавались военные повести Вежинова, рассказы, роман «Вдали от берегов».
В настоящем сборнике — восемь рассказов, написанных в разные годы последнего десятилетия.
И рассказы разные. Не по степени удачи — я ни один бы не рискнул назвать проходным, хотя некоторые мне понравились больше, некоторые меньше. Разными они мне представляются по другой причине. В них определенно чувствуются разные стороны авторской индивидуальности.
Автор, вступая в материал каждого следующего рассказа, словно уходит из опыта предыдущего, из манеры, из стиля, ранее найденного. Он предлагает новый эксперимент на новом и неожиданном наклоне изобразительной плоскости. Тут, однако, нет никакой нарочитости, игры в усложненность формы, в многозначительную недоговоренность или, напротив, в многозначительную многословность.
Поиски зримой точности выражения продиктованы не желанием удивить неожиданной гаммой фантазии и умения. В писателе, настойчиво и разносторонне работающем в литературе три десятка лет, подобные желания перебродили и, перебродив, превратились в несравнимо более острое желание. Желание высказать словами естественными, как дыхание, то, что литератор понял, пристально вглядываясь в людей, подолгу анализируя, сопоставляя жизненные явления. Высказать, доброжелательно относясь к тем, к кому обращаешься. И, вместе с тем, не заискивая перед ними, не обманывая, не определяя смысл явления приблизительно, не подымая по-менторски палец над течением рассказа о страстях и судьбах своих героев.
Иные считают, что самобытность писателя лучше всего выражается выбором необычного по фактуре материала, описанием событий необыкновенных, граничащих с неправдоподобием. Но Вежинов смог выразить философию и приметы времени, свою человеческую и художническую позицию, предложив объектом читательского внимания происшествия рядовые, события, носящие характер, на первый взгляд, частный.
Ситуация, положенная в основу рассказа Вежинова «История одного привидения», не бог весть как оригинальна. Людей типа референта Седларова мы встречали и в жизни, и в литературе. Юмористами и сатириками разных стран описан тип служащего, не имеющего ни собственных взглядов, ни собственного мнения, не вкладывающего в порученную работу ни грана души, дабы не ошибиться, не разгневать начальство, не потерять должности.
По первым страницам рассказа могло сложиться впечатление, что Вежинов ставил целью нарисовать тысяча первую карикатуру на подхалима и приспособленца. За это, кстати, не обязательно бы и упрекать автора — зло, несмотря на частые сатирические инъекции, существует, и гражданский долг литератора продолжать общую борьбу с ним. Но Вежинов увидел свою задачу иначе.
Вежинов не ограничился чертами гротеска в обрисовке фигуры Седларова. Интонация автора не только гневна, но и печальна. Карикатура — искусство верхнего слоя изображения, а Вежинов берет глубже. Он попытался найти психологические мотивировки поступков Седларова, измерить скорость подводных течений, сносящих референта к бесславному концу. Вежинов захотел рассмотреть одиночество Седларова. Понял жизнь Седларова как трагикомедию.
Герой другого рассказа Вежинова «Полуночный посетитель» — изобретатель аппарата, читающего чужие мысли на расстоянии, говорит: «Познавать зло вовсе не значит самому стать злым!.. Это значит — яснее видеть реальную дорогу к добру». Здесь в сюжет заметно вплетена линия фантастики — как, впрочем, и в «Истории одного привидения». И точно так же, как и там — это повод ярче осветить проблему, а никак не самоцель. С другой стороны, и в том и в другом рассказе автор работает на напряженном сюжете. И вообще почти во всех рассказах Вежинов искусно строит сюжет, искусно пользуется сюжетом, уверенно забирает внимание читателя, подчиняет его ритму повествования.
Вежинов отлично владеет и диалогом. И, что особенно ценно, умеет находить точные пропорции диалога и действия.
В этом плане интересно сравнить «Полуночного посетителя» с рассказом «Раннее, раннее утро». Первый — при всех фантастических элементах, в него включенных, — близок к публицистике. Повествование ведется от первого лица. В событиях, кроме рассказчика, участвуют изобретатель и изобретенный им аппарат. Аппарат соединяет собеседников, вынуждает их вести разговор под общим знаменателем искренности и доверия. Таким приемом автор оправдывает некоторую прямолинейность рассуждений. Прием помогает подчеркнуть мысль, но раскрытию характеров он, на мой взгляд, не способствует. Рассуждения отделились от характеров. Гораздо большего единства решения и строгости пропорций Вежинов добился в рассказе «Раннее, раннее утро».
…Два человека удят рыбу на рассвете. Настоящую рыбу, из настоящего озера, на настоящем рассвете. Беллетристическая точность Вежинова не дает оснований не поверить в их подлинность. Вместе с тем автор чрезвычайно лаконичен в описаниях. Зеркалом действия становится диалог. Диалог, где слово не повисает в неопределенности, а падает на дно характеров, давая представление о глубине. Персонажи Вежинова спорят из-за пойманной рыбы, говорят про рыбу, а выходит так, что рассказывают они о себе и с беспощадной откровенностью.
Ценно в прозе Павла Вежинова и то, что, зная секрет экономии средств выражения, он не бывает лаконичным ради лаконичности. Когда для четкости композиции автор эффектно отсекает живые ветви подробностей. Когда в жертву внешней динамике приносится психологический анализ, требующий приближения к читателю деталей, помогающих понять быт, общественную жизнь, профессиональные заботы.
Тема рассказов — «Мальчик со скрипкой», «Мой отец», «Суд» — тоже не нова в литературе. Точнее сказать, тема эта всегда нова, если вещь удается автору, и выглядит безнадежно устарелой, тривиальной в случае неудачи или в случае благополучного баланса достоинств и недостатков, что хуже, чем откровенная неудача.
Тему эту — со времен Тургенева — называют: отцы и дети. Она, конечно, неизмеримо шире и объемнее прямого сопоставления и противопоставления детей и родителей, старших и младших. В теме — лабиринт поворотов. Здесь вечный риск — заблудиться. И еще больший, пожалуй, риск идти, освещая себе путь свечой, зажженной опытом предшественников. Освещенный путь не нужен — он пройден.
«Мальчик со скрипкой». — В ситуации много пройденного и много повторенного. Уже было: невнимательные родители, далекие от душевной жизни сына, косвенные виновники совершенного сыном преступления. Жанр подобных историй — часто развернутые прописи с достаточно похожими на натуру иллюстрациями. Иллюстрации вызывают обычно дежурную эмоцию — вежливое согласие с автором: мол, действительно, я тоже встречал и видел нечто подобное… А прописи — некоторое недоумение: зачем еще раз говорить всем известное?
Но Вежинов и не думает повторять, напоминать, поучать. Ему ни в коей мере не свойственна дидактическая прямолинейность. Он не выходит из повествования специально для поучений, разъяснений. Не тормозит сюжет. Напротив, искусно усиливает его динамику. Авторские выводы не выносятся за скобки сюжета. Вместе с тем Вежинов не скрывает от читателя своих раздумий о воспитании молодежи. Не навязывает, акцентируя на каких-либо законченно сформулированных афоризмах и сентенциях, а подводит читателя к своим суждениям, подробно и психологически мотивируя поступки героев.
Воспитание, по мнению Вежинова, не процесс искусственного привнесения в мир хорошего или процесс волевого удаления, устранения плохого. Не так все просто, как думает кое-кто. Воспитание, — считает Вежинов, — процесс обоюдный, взаимообогащающий. Иначе он — не эффективен. Воспитание — не стремление только лишь изменить, исправить, запретить, пресечь, оградить. Воспитание — это и стремление к общению с подрастающим, начинающим жизнь человеком. Иногда родители столь долго не считают детей взрослыми, столь долго не верят в их самостоятельность, что полностью теряют духовную связь с ними. И дети не признают за такими родителями права на решение своей судьбы.
Думаю, не случайно образ хрупкой скрипки вынесен Вежиновым в заглавие рассказа. Образность обобщения своеобразно связана с некоторой долей детективности построения вещи. В скрипке — бездонный потенциал мелодий и тем. Но без умения, таланта, абсолютного слуха лучше к ней не подходить, не прикасаться. Она или молчит, или издает режущие ухо звуки.
«Мой отец» и, по существу, продолжение его — «Суд» — рассказы, решенные в двойной экспозиции. Центральный персонаж — отец — ни разу не предстает в авторском описании. В первом рассказе Вежинов смотрит на героя глазами его сына, затем передает наблюдение подруге сына — девушке, у которой завязывается с отцом молодого человека какое-то подобие романа. Вежинов решает представить человека своего поколения, ровесника с точки зрения молодых людей.
Сумма наблюдений, а не отрывочные и отдельные слагаемые, сгоряча и в запальчивости выдаваемые за сумму, — почва рассказов «Мальчик со скрипкой» и «Мой отец». Вежинов смотрит на своих героев подолгу и пристально, думает о них и вместе с ними, не торопится осудить, упрекнуть, реабилитировать. Он исследует — и о результатах исследования искренне и мужественно говорит в своих рассказах.
То, о чем говорит он, несомненно заинтересует и советского читателя. Проблемы, лежащие в основе этого разговора, волнуют и его. И новая книга Павла Вежинова предлагает ему благодарный материал для размышлений.
Да, это вполне правдивая и весьма печальная история о привидении. Я уже предвижу, с какой насмешкой будут глядеть на меня скептики и как изумленно вскинет брови средний читатель, прошедший через кружки по расширению научного мировоззрения. Их недоумение возрастет еще больше, если я скажу, что речь пойдет не о каком-нибудь приблудном привидении, а о настоящем болгарском — наверное, первом в нашей литературе.
Самое странное то, что у этого привидения — человеческое имя и человеческая профессия. Его зовут, или, вернее, его звали Никифором Седларовым, и оно служило главным референтом в хорошо вам знакомом и уважаемом даже за границей Институте конъюнктурных исследований. Я могу описать и его внешность — это был мужчина лет сорока, довольно вялый, с редкими пепельными волосами и с пастельно-серыми, слегка грустными глазами. Роста он был высокого, но фигуру его отличала какая-то неприятная гибкость — словно у шланга для прочистки засорившихся труб. Голос у него был мягкий, тихий и приятный. Он не был женат и жил один в небольшой комнатке на пятом этаже красивого дома на бульваре Патриарха Евтимия.
А теперь скажите мне по правде, кто из писателей может похвастаться, что лучше меня знает свое привидение? Все остальные довольствуются смутным описанием неких изумрудно-зеленых глаз и протянутых в сумраке рук. У меня все точно и подробно, хотя и не вполне объяснимо.
Впрочем, вот вам сама история.
Сама история? Но вы ничего в ней не поймете, если я не расскажу вам сначала о ныне покойном директоре Института конъюнктурных исследований — достойном и всеми уважаемом труженике Стоиле Грамматикове. Он был директором с самого основания института до последнего своего вздоха и оставил после себя столько воспоминаний, что их хватило бы на добрый трехтомник. Что бы ни говорили злые языки, о чем бы ни шушукались по закоулкам служащие, для меня он всегда останется примером настоящего полноценного директора. От одного его вида веяло достоинством. Солидный, плечистый, усатый, с крепкими зубами, с громовым голосом, огненным взглядом, крепкий, как скала. Я бы не сказал, что он разбирался в работе института, но я принадлежу к тем отсталым людям, которые до сих пор полагают, что для директора самое главное не столько знать дело, сколько уметь руководить.
Эх, если бы вы только могли себе представить, с каким классическим величием правил он своим институтом, какие у него были манеры! Принимал он к себе на работу с такой торжественностью, которой позавидовали бы посвящаемые в рыцари вассалы средневековых владык. Если же обличал и разносил кого-либо, то виновник чувствовал себя Адамом, изгоняемым из рая. Этот учрежденческий Зевс — великолепный полнокровный здоровяк, словно сошедший с полотна Рубенса, — производил впечатление такой мощи и недоступности, что в его присутствии простые служащие чувствовали себя мышатами, а подчиненные ему начальники — самое большее — крысами.
Только Никифор Седларов был исключением из общего правила. Он чувствовал себя тенью, или, если выразиться точнее, дыханием своего начальника.
Пришла пора сказать, что Никифор Седларов, несмотря на свое скромное служебное положение, был доверенным лицом и первым помощником директора института. В этом нет ничего странного. Седларов появился в институте почти в тот же час, что и директор. Первый приказ, который подписал Стоил Грамматиков, был именно приказ о назначении Никифора Седларова. Главный референт постоянно увивался около своего шефа и был в курсе всех его мыслей и чувств и даже самых сокровенных его намерений. Директор верил главному референту как самому себе, советовался и разговаривал с ним, как будто с собственным отражением в зеркале. Разговоры их не отличались сложностью, да в этом и не было нужды. Они прекрасно понимали друг друга. Пожалуй, я неточно выразился. Седларов прекрасно понимал своего шефа.
Вот, например, как выглядел их разговор.
Директор сидит в своем кожаном кресле, рассеянно барабаня пальцами по письменному столу. Меж его густых, темных бровей пролегли резкие складки. Именно за этими складками следит, весь обратившись во внимание, Никифор Седларов. По их числу, глубине, по тому, сближаются они или расходятся, главный референт читает как по-писаному мысли и настроения шефа. Наконец Стоил Грамматиков первый нарушает молчание. Директор говорит:
— Слушай, Седларов, тебе не кажется, что этот Клисурский в последнее время стал каким-то… таким… не в меру строптивым?
— Совершенно верно, товарищ директор, — отвечает, как эхо, главный референт. — И у меня такое же впечатление… Он даже дверь закрывает не как люди! Так хлопнет, что все здание дрожит!..
— М-да! — покачивает головой директор. — Надо будет поговорить о ним.
— Непременно, товарищ директор! — восклицает главный референт. — Если вы не сделаете ему внушения, он совсем задерет нос!
