Читаем Пытка любовью (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Михайлов Константин Константинович

Михайлов Константин Константинович

Пытка любовыью

Константин Михайлов

ПЫТКА ЛЮБОВЬЮ

Повесть

Самиздат

2017 г.

ОТ АВТОРА

События, описанные в этой повести, действительно происходили в жизни. Лишь два-три из них поменяны своими местами в очерёдности, ради удобства чтения всей повести. Некоторые имена или фамилии героев повествования изменены. Естественно, что я не помню дословно все речи, произносимые в своё время её героями, но смысл самих высказываний мной изложен достоверно.

Повесть получилась несколько большого размера, хотя сначала я полагал написать её небольшой. Но в процессе её написания, я осознал, что те читатели, которые мало что знают о жизни в "местах не столь отдалённых", не смогут хорошо понять пытку любовью, если я не смогу их "окунуть" при их чтении в омуты жизни этих самых мест, чтобы они как бы прочувчтвовали всё это сами.

А получилось ли это у меня или нет, судить Вам, уважаемые читатели.

БОЛЬНИЧКА

Зоновскую больницу, в которой размещались и санчасть, и стационар, зэки называли больничкой. Это был длинный одноэтажный щитовой барак под шиферной кровлей, выстроенный по единому проекту, как и все жилые бараки в этой зоне. Все они были некогда крашены зелёной краской, которая достаточно выцвела и обшарпалась на грубо строганных вагонных досках, которыми были обиты стены бараков снаружи.

За бараком больнички, метрах в трёх от него, проходил длинный сплошной дощатый забор пятиметровой высоты, крашенный белой известью, с тремя нитями колючей проволоки поверху, за которым была местная промышленная зона лагеря. А со стороны фасада и с торцов, барак больнички был огорожен уже забором, сваренным из нешироких ржавых полос листового проштампованного металла. Этот "проштампованный" забор был наполовину ниже деревянного в высоту. По верху этого забора и входной калитки, из такого же металла, также были натянуты по три нити колючей проволоки. Штыри из арматуры, на которых была натянута колючка, были наклонены во внешнюю сторону от барака.

Таким же "проштампованным" железным забором, протянувшимся во всю длину лагеря, были отгорожены и все жилые бараки в зоне. Этот забор проходил параллельно фасадному забору больнички, но был на противоположной стороне лагеря. За этим забором была жилая зона лагеря, которая внутри была перегорожена ещё несколькими "проштампованными" заборами с колючей проволокой поверху, перпендикулярными к общему забору. Эти перегородки разделяли жилую зону на отдельные локальные зоны. Зэки называли их кратко - локалками.

В каждой локалке было по два жилых барака, расположенных крылечными фасадами друг к другу. Входные калитки локалок жилой зоны были открытыми и днём и ночью. В них ещё не были установлены замки. Калитка же локалки больнички, после окончания её работы, запиралась изнутри на мощный самодельный ригельный замок, изготовленный на местной промзоне лагеря.

Короткий, метра в три-четыре, проход от входной калитки больничной локалки до входа в сам барак больнички, был опять же огорожен с обеих сторон такими же "проштампованными" металлическими заборами с колючкой поверху и с отдельными калитками в них, всегда закрытыми на висячие замки. В связи с этим, подойти к какому-либо окну барака больнички, или, тем более, заглянуть в какое-либо окно, было делом невозможным. Таким образом, барак больнички был хорошо огорожен со всех сторон, и от этого выглядел каким-то отдельным, хорошо огороженным исключительным островком особой жизни в этой зоне усиленного режима.

Ночевать в больничке, кроме больных, лежащих в её стационаре, могли лишь четыре зэка, которые числились в штате её работников. Такими зэками были завхоз больнички, лечащий врач стационара, и два стационарных санитара. Больничка была для них местом, где они и работали, и ели, и спали. Они не ходили, как все другие заключённые, на утренние и вечерние проверки. Их учитывали и без этого. Это были исключительные преимущества перед всеми "прочими" зэками в зоне.

В больничке не было и какого-либо дежурного поста прапорщиков. Да и с обычными обходами и проверками дежурные прапорщики и офицеры редко там появлялись. В общем, больничка была как бы своеобразным "святым местом" в зоне.

Барак больнички, с решётками, изображающими солнечные лучи, на всех её окнах, был разделен на два крыла. По левую сторону от входа в барак с небольшим вестибюлем, было крыло санчасти с коридором во всю его длину. По обе стороны коридора были двери. Здесь были кабинет вольного начальника больницы, лечебный кабинет зубного врача и приёмный кабинет вольного фельдшера, женщины предпенсионного возраста, которой зэки дали погоняло (кличку, прозвище) Конь-баба. Были и просто закрытые двери без табличек, но что скрывалось за ними, большинству зэков зоны было неизвестно. Потолок и верх стен коридора были крашены известью, а низ стен, в рост человека, был выкрашен тёмно-зелёной масляной краской. В конце коридора было окно с "лучистой" решёткой между рамами, которое освещало этот коридор в дневное время.

По левую сторону от входа в этот коридор санчасти, сразу же за приёмным кабинетом фельдшера, было окошечко в стене для выдачи лекарств не стационарным больным. Оно было с деревянной дверцей, которая чаще была закрытой, чем открытой. Это было выгодно всем, - и простым зэкам, и зэкам-санитарам больнички, и её вольному медперсоналу.

Простому зэку от этого было неплохо побыть как можно дольше времени "по уважительной причине" там, где можно было встретить старого знакомого или кента (друга, приятеля) из другого отряда колонии. Можно было и просто, стоя в очереди, услышать из разговоров других зэков некоторые зоновские новости. Вольной медсестре, естественно, и спешить было незачем. Зэкам же санитарам больнички это позволяло и трудиться не спеша, и повышать, таким образом, свой зоновский авторитет среди простых зэков.

Никто никогда не объяснял зэкам, пришедшим в больничку за лекарствами, почему окошко для выдачи лекарств так долго не открывают. Значит "так надо". А будешь стучать в окошечко, можешь нажить себе неприятности. Если не сейчас, то позднее. Ведь из зоны зэку деваться некуда. Сидеть да сидеть. А самый маленький срок в этом лагере был три с половиной года. В зоне, численностью около двух тысяч зэков, такой маленький срок был тогда лишь у двух-трёх заключённых. Сроки были от "пятерика" и выше. Да и с "пятериками" зэков было маловато. В основном - от семи и выше.

Сроки заключения от пяти до семи лет считались средними, от семи до десяти - нормальными, а от десяти и выше - большими. В связи с этим зэки говорили, что срок в три года можно на одной ноге на параше просидеть, и вольные пирожки из ж... ещё не все успеют вылететь.

По правую сторону от входа в барак больнички было крыло уже именно той самой больнички, попасть в которую так хотелось бы любому простому зэку. Это был стационар. Входная дверь в стационар из маленького вестибюля была постоянно закрыта на ключ. Если кто-то из зэков приходил к больному для того, чтобы передать ему сигарет или чаю, (какие ещё "передачи" для больного могут быть в зоне?), то стучать в дверь ему нужно было аккуратно, не слишком долго и не слишком громко.

Стучать так приходилось, с перерывами для ожидания, минут пять-десять, иногда пятнадцать. Затем дверь открывал зэк-санитар, и через какое-то время из двери выпускали больного. "Минут на десять", как и говорил зэк-санитар с непререкаемым тоном в голосе.

Здесь в маленькой прихожей-вестибюле, с рукописными стенгазетами на стенах, можно было и поговорить. Можно было и выйти покурить на крыльцо, если было лето. Но на крыльце постоянно дежурили по два зэка-козла, к которым часто подходили поболтать другие зэки-козлы, дежурившие по зоне. Поэтому и разговаривать о чём-то серьёзном на крыльце больнички другим зэкам было невозможно. Да и находиться в окружении козлов было не по душе простому зэку. Обычно больному передавали малявы (записки) от себя и от других его кентов, и на этом, после нескольких фраз, встречи и заканчивались. И больной аккуратно стучал в дверь стационара, чтобы опять вернуться на своё место отдыха.

Игорь, один из зэков, сидевших в этой зоне, по началу своего пребывания в ней недоумевал, почему больницу в зоне зэки называют больничкой. Это слово как-то резало его слух, не привыкший ешё к зоновскому базару (разговорному сленгу) зэков. Он довольно длительное время после прихода в зону в разговорах называл зоновскую больницу санчастью. Однако, с годами, и он стал иногда употреблять слово "больничка", поняв, что когда-то, в давние годы, зэки придали таким вот образом, какую-то степень своеобразного ласкательного звучания этому зэковскому слову-понятию.

Зэки - народ немногословный. Особенно те, у кого на плечах лежат приличные или большие срока. Поэтому зэкам необходимо и называть все вещи кратко и своими именами, понятными зэкам. Зэки "со стажем" знают, что зоновская больничка не в состоянии вылечить человека от серьёзной болезни. В больничку, как правило, поставляются лекарства с закончившимся сроком их годности или с близким к этому сроку. Но больничка может на какое-то время позволить попавшему в её стационар зэку хоть немного отдохнуть от постоянных ежедневных проверок и шмонов (обысков), от тяжёлого и зачастую опасного труда-перевоспитателя, от многочисленных ограничений, от голода и холода. Больничка может позволить зэку хоть на какое-то время избавить себя от монотонной тяжести постоянного зоновского "порядка", установленного так, что всё, кроме дышать, - "нельзя" или "неположено", и чтобы жизнь не казалась зэку сладкой, и чтобы небо было для него с копеечку.

И вот Игорь уже неделю "отдыхает" на больничке в "своей" зоне, на усилке (на усиленном режиме). До этого он был уже здесь, но как тяжело больной, а затем он почти три месяца отлежал на областной больничке, находящейся в этом же городе, в Сибири, но на зоне строгого режима (на строгаче).

Сейчас, "на отдыхе", он был одет так же, как и другие немногочисленные больные зэки в больничке. В видавший виды фланелевый халат, потускневшего тёмно-серого цвета, в нижнее бельё, состоявшее из застиранных "до не могу" белых х/б кальсон и такой же рубахи, и в старые тапочки-шлёпки.

Тапочки-шлёпки стучали по полу стоптанными резиновыми подошвами, но пройти не стуча подошвами в них было просто невозможно. Больничные зэки-санитары, не выходя из своего кабинета-каптёрки, знали по этим шлепкам тапочками по полу о передвижениях больных зэков. Это им было на руку, и они могли спокойно мотать свой срок, не утруждая себя пристальным наблюдением за больными зэками.

Они "по долгу службы" обязаны были сообщать "куда надо" о любых нарушениях режима содержания больными. Но зачем им стучать на кого-то из больных, если от этого "стука" режимно-оперативная часть может нарушить и их удобную зоновскую жизнь? Исключением из этого правила могут быть лишь случаи драки, пьянки или обжорства колёсами (таблетками). Но это могут быть лишь редкие и исключительные случаи, потому что санитары за этим секут (смотрят, следят). А колёсами они сами приторговывают, но через своих, проверенных зэков, и вне барака больнички. Поэтому жизнь зэка на больничке и является отдыхом и для больных зэков, лежащих "на больничке", и для здоровых зэков-санитаров.

Первый раз Игорь пришёл в зоновскую больничку с не затихающей болью в левом лёгком. Эта боль сделала его за одну ночь просто чумным. Сразу же после утренней проверки он пошёл в санчасть, отстоял очередь в кабинет фельдшера, и, после измерения температуры, сразу же был положен в стационар "на больничку".

Температура оказалась за сорок градусов. Баба-конь мерила её четыре раза, меняя градусники. Потом заставила Игоря раздеться до пояса и осматривала его подмышки. Надев очки с толстыми линзами, она внимательно проверяла, не натёрты ли подмышки перцем или горчицей, или ещё чем-нибудь, для поднятия температуры кожи.

Отдыха тогда на больничке у Игоря не было. Температура сорок и выше держалась две недели. Игорь редко вставал с кровати. Боль в левом лёгком была при дыхании, и Игорь старался, как мог, дышать лишь правым лёгким.

По ночам верхняя половина его тела горела огнём, но ему было холодно, потому что ноги его были холодны как лёд. Особенно ступни и пальцы ног. Он старался согревать их своими горячими ладонями, но ладони оставались горячими, а ноги холодными. Руки не охлаждались, а ноги не согревались. И он мёрз в постели, не засыпая от этого по ночам. Лишь днём ему удавалось уснуть на часок-другой. Но, проснувшись, он вновь чувствовал себя чумным, а ноги опять мёрзли, и их невозможно было согреть никак.

Могила (такое погоняло было у зэка, работавшего лечащим врачом в стационаре) прописал Игорю какие-то уколы и таблетки. Но они ничуть не помогали. Был случай, что однажды у Игоря потемнело в глазах, и он лишь по стеночке смог добраться из коридора стационара до своей шконки (койки).

Но не ходить и просто мёрзнуть, сидя или лёжа, было тоже невыносимо. А в палатах больнички было довольно-таки тепло, хоть и стояла зима. Лишь в зэковском больничном туалете было прохладно, потому что санитары держали в нём форточку постоянно открытой, в связи с тем, что больным зэкам только там и разрешалось курить. Сами же санитары пользовались тёплым и чистым мужским туалетом для вольных, который запирался на ключ.

Вольными работниками мужского пола на больничке были главврач, он же начальник больницы, молодой офицер небольшого роста, который появлялся иногда в больнице в военной форме капитана, в наброшенном на плечи белом халате; и зубной врач, который сам постоянно месяцами болел, и появлялся в больнице за год лишь на две-три недели.