Читаем Пустяки онлайн бесплатно

До своей деревни Мирону оставалось не боле пятнадцати верстъ, ничего не значущихъ для свжихъ ногъ. Но онъ прошелъ не одну сотню верстъ, усталъ, проголодался и почувствовалъ желаніе отдохнуть. Положа на землю сапоги и котомку, болтавшіеся у него за спиной, снявъ шапку и зачмъ-то посмотрвъ въ ея нутро, онъ нсколько минутъ оставался въ нершительности, гд ему приссть. Но обимъ сторонамъ дороги торчали шаршавые кусты, въ прошломъ году дочиста обглоданные скотомъ, а нын только-что покрывшіеся рдкою, заморенною листвой; подъ кустами зеленла весенняя травка, а надъ ея уровнемъ мое-гд возвышались плшивые бугры изъ глины, сдланные муравьями. Неизвстно почему, но Миронъ выбралъ мсто привала возл одного изъ этихъ бугровъ. Не медля ни минуты, онъ вынулъ изъ котомки състные припасы, берестяный буракъ съ водой и принялся, съ нсколько странными пріемами, закусывать, весь сосредоточившись на этомъ занятіи. Сначала онъ отрзалъ тоненькій листикъ ржаного хлба, посыпалъ его тончайшимъ, почти невидимымъ слоемъ соли и отложилъ съ величайшею бережливостью въ сторону. Потомъ принялся лупить луковицу, слупивъ съ нея осторожно первую кожуру, онъ собралъ ее на ладони и съ задумчивымъ видомъ соображалъ, нельзя-ли и ее състь? Однако, убдившись, что это невозможно, онъ съ сожалніемъ положилъ ее на траву. И тогда только ршился кусать листикъ хлба съ лукомъ. Съвъ первую порцію, онъ нкоторое время медлилъ, думая, что можетъ ограничиться такимъ обдомъ, но ршилъ еще отрзать немножко. Еще и еще, и такъ дале. Странная операція продолжалась долго и съ одинаковымъ однообразіемъ, пока луковица не была додена. Тутъ ужь длать было нечего. «Будетъ! и то ужь очень сладко!» — сказалъ Миронъ съ укоризной, обращенной, очевидно, къ собственному желудку. Сложивъ оставшуюся краюху ржаного хлба въ котомку, онъ задумался. Думалъ онъ о томъ, състь-ли ему оставшееся каленое яйцо, или донести домой въ цлости, но искушеніе было столь сильное, что онъ поддался ему почти безъ сопротивленія. Посл этого онъ перекрестился, икнулъ и торопливо проговорилъ серьезнымъ тономъ:

Во все продолженіе обда онъ не обращалъ вниманія на окружающее. Пролетла ворона надъ его головой, сла на ближайшее дерево и принялась глядть на него; возл него черезъ дорогу пробжалъ сусликъ, надъ самою его головой копошились какія-то твари, въ уши, въ носъ и ротъ лзли ему весеннія мошки. Но только посл прекращенія обда онъ оглядлъ окрестность. Вдали по дорог показался еще человкъ, но за дальностью разстоянія Миронъ долго не могъ ничего разобрать. Прохожій понуро шелъ, глядя въ землю.

— Господи! Неужели Егоръ едорычъ?! — воскликнулъ Миронъ, разинувъ ротъ отъ удивленія.

Послдній, внезапно окликнутый и выведенный изъ задумчивости, поднялъ голову.

— Ты-ли, Егоръ едорычъ? — продолжалъ спрашивать Миронъ.

Но на его восклицанія Егоръ едорычъ молчалъ, очевидно, не узнавая своего земляка.

— Стало быть, не признаешь?

Прохожій покачалъ головой.

— Мирона-то, говорю, не признаешь?… Я Миронъ, чай, помнишь… эка!

И на это прохожій только покачалъ головой, усиленно взглядываясь въ Мирона.

— Я Миронъ, ишь память-то у тебя отшибло!… Миронъ Уховъ, Миронъ Петровъ, а по прозванію Уховъ… эка!

Прохожій узналъ и улыбнулся. Земляки поздоровались. Егоръ едорычъ также услся на трав и снялъ свою котомку съ плечъ. Обыкновенно при такихъ неожиданныхъ встрчахъ люди принимаются усиленно говорить, захлебываясь и перебивая другъ друга, но при этой встрч говорилъ и спрашивалъ одинъ только Миронъ, а Егоръ задумчиво вглядывался въ него, протянувъ ноги и пощупывая ихъ.

— Зудятъ? — спросилъ Миронъ, указывая на ноги.

— Безпокойно, — отвчалъ Егоръ едорычъ.

Онъ сидлъ такъ же понуро, какъ и шелъ. Онъ былъ сгорбленъ, казался дряхлымъ, съ осунувшимся лицомъ, хотя жидкіе волосы его не имли ни одного сдого волоса.

— Знаю я это. Словно кто жуетъ у тебя икру. Какъ и не зудиться, братецъ ты мой, ежели ты бывалъ, чай, и въ Питер, и въ Москв, и въ Крыму, и у казаковъ, и въ прочихъ палестинахъ?… А ты ихъ дегтемъ мажь.

— Хорошо?

— Первое удовольствіе. Сейчасъ вытеръ больное мсто — и ничего, вреда нтъ.

Миронъ предложилъ Егору едорычу воды, видя его запекшіяся губы. Это дало новый оборотъ разговору.

— На какомъ же ты теперича положеніи сюда предъявился? За какою нуждой? — спросилъ Миронъ.

— Побывать вздумалъ.

— Значитъ, дло?

— Нтъ, такъ… заскучалъ.

— Это врно. Заскучать не долго. Ужь я на что человкъ, можно прямо сказать, домашній, да и то даже на удивленіе!… Все думаешь, какъ тамъ лошади, благополучна-ли корова. Тоже опять ребята, хозяйка — все забота, все безпокойство. Нынче я и не чаю какъ домой прибжать…

— Несчастье?

— Нтъ, Богъ грхамъ терпитъ, несчастья нтъ. Но только вотъ мосолъ… — Говоря это, Миронъ взволнованно смотрлъ на собесдника.

— Какой мосолъ?

— Обыкновенно мосолъ, кости… Ну, только вполн измучился! И во сн-то, ночью, все онъ мн видится, чуть прикурнешь, а ужь его видимо-невидимо! А на яву безперечь думаешь, въ какой препорціи покупать, за какія цны продавать и прочее тому подобное…

— Да ты о чемъ говоришь? — спросилъ Егоръ едорычъ раздраженно.

— Обыкновенно, о костяхъ. Думаю я, братецъ, промышленность завести, прямо сказать — торговлю. Надоумилъ меня въ город одинъ баринъ, не то, чтобы баринъ, а даже лакей въ господскомъ дом. Пришелъ я однова къ нему подъ лстницу, — тринадцать копечекъ полагалось съ него получить, — пришелъ и гляжу: лукошко стоитъ, а въ лукошк эти кости стало быть, господа дятъ убоину, а кости не трогаютъ… «Куды, спрашиваю, предназначаются»? Тутъ то я и узналъ, что кость идетъ въ пользу, хорошія деньги даетъ. Съ этой поры я и задумалъ.

— Если даетъ хорошія деньги, такъ на что лучше, — сказалъ Егоръ едорычъ.

— То-то вотъ и разсчитываю. Иной разъ, Господи благослови, въ барыш у меня остается рубль, иной — три, а то такъ и нтъ ничего… Какъ вспомнишь, что теб ничего не останется за вс твои труды-хлопоты, какъ подумаешь, что, сохрани Богъ, ухлопаешь свои собственныя денежки на этотъ мосолъ, все равно какъ дубиной тебя долбанетъ! Ты какъ мн присовтуешь? — съ нетерпніемъ и дрожью въ голос спросилъ вдругъ Миронъ.

— Что-жь я теб присовтую? — возразилъ Егоръ едорычъ. — Я толку не знаю. Самъ бы я завсегда плюнулъ на эти полоумные пустяки, а ты какъ знаешь. Это ужь твое дло.

Егоръ едорычъ сталъ собираться. Замолчали. Тишина невозмутная. Миронъ безпокойно поглядывалъ вокругъ, размышляя о своемъ дл, а Егоръ едорычъ безучастно глядлъ вдаль.

Наконецъ, Миронъ первый нарушилъ молчаніе. Онъ предложилъ Егору едорычу идти вмст. Оба они заразъ встали, закинули за спину свои котомки и молча зашагали по дорог на родину. На полпути Егоръ едорычъ свернулъ въ сторону, объявивъ, что ему надо зайти въ другую деревню. Во все время онъ не спросилъ ничего, что длается дома, ни одного слова! Миронъ нкоторое время слдилъ глазами за его сгорбленною фигурой, медленно двигавшеюся посреди кустовъ, и на мгновеніе задумался. Такое впечатлніе Егоръ едорычъ производилъ на всхъ, кто съ нимъ сталкивался.

Никто въ деревн не обратилъ вниманія на возвращеніе Егора едорыча Горлова (такъ было его прозвище), когда онъ снова, посл нсколькихъ лтъ отсутствія, поселился въ своемъ заброшенномъ дом. У каждаго было свое собственное дло и некогда думать о чужихъ.

Егоръ едорычъ не только не оскорблялся этимъ равнодушіемъ, но былъ радъ ему, потому что желалъ одного, чтобы его не трогали и не надодали ему разными мучительными длами. Одинокій, безъ семейства и безъ друзей, онъ безучастно и уединенно жилъ въ своей изб. Конечно, жуткій это былъ кровъ. Не говоря дурного слова о сосдяхъ, можно, тмъ не мене, подтвердить фактъ, что вс хозяйственныя постройки возл избы куда-то пропали вмст съ плетнями, заборами и воротами; посл нихъ на двор остались одн груды мусора, да и т заросли травой, а ветлы, посаженныя нкогда (давно это было) Егоромъ едорычемъ на задахъ, были срублены, и лишь корни ихъ еще виднлись изъ земли. Самая изба подверглась опустошенію, въ ней теперь стояла только печь, отъ которой несло холодомъ. Въ труб поселились галки, въ сняхъ — летучія мыши.

Ни къ чему не прикасался Егоръ едорычъ по приход домой. Онъ бросилъ въ одинъ уголъ охапку сна, служившаго ему постелью, купилъ чашку, ложку и котелокъ, въ которомъ по вечерамъ варилась жидкая кашица. Въ этомъ и состояло все его хозяйство. Странно сказать, онъ не бгалъ, не хлопоталъ и не имлъ никакого опредленнаго дла, странно потому, что вс въ деревн бгали и хлопотали, все что-то такое устраивая.

Когда у него вышли вс деньги, онъ сталъ наниматься на работы, которой въ это время довольно было везд. Вознагражденіемъ онъ довольствовался ничтожнымъ, беря гривенникъ или двугривенный, вообще столько, сколько ему надо было на хлбъ и на кашу. Это равнодушіе удивляло и радовало, такъ что вс брали его съ удовольствіемъ. Не нравилось только то, что онъ былъ плохой работникъ. детъ онъ, напримръ, по пашн съ бороной, а самъ все о чемъ-то думаетъ и такъ задумается, что здитъ часъ, другой, третій. «Ты что же длаешь?» — спрашиваетъ у него хозяинъ, и только тогда Егоръ едорычъ приходитъ въ себя.

Ни съ кмъ онъ не объяснялся о своихъ думахъ, да и у него никто не спрашивалъ, какъ онъ думаетъ жить по возвращеніи. Разв отъ нечего говорить спроситъ иной хозяинъ объ его длахъ. Такъ, однажды хозяинъ принялся его пытать разными вопросами, Дло было на пашн во время обда.

— Какъ же ты, Егоръ едорычъ, насчетъ хозяйства, думаешь приноравливать или такъ? — спросилъ хозяинъ.

— Такъ, — отвчалъ Горловъ.

— Мочи нтъ, т. — е, напримръ, капиталу?

— Не желаю!

— А надо бы…

— Не надо, — возразилъ Горловъ.

— Хозяйство? Чудакъ ты, я вижу, этакое неосторожное слово сказалъ! Да какъ же безъ хозяйства? Хозяйство всякъ долженъ приспособить.

— Для чего?

— Это хозяйство-то?

Очевидно, это слово ставило хозяина въ тупикъ.

— Да глухъ, что-ли ты?… Ну, шутникъ ты, погляжу я. Потому хозяйство требуется, быть безъ него нтъ силы-возможности. Даже какой-нибудь мошенникъ или собачій сынъ и тотъ… Да какъ же это возможно, чтобы хозяйства не надо?

— Разное бываетъ хозяйство. Главное, чтобы въ ум былъ порядокъ. Который человкъ полоумный и никакого хозяйства въ душ у него не водится, тому все одно… Есть у тебя эдакое хозяйство? — рзко спросилъ Горловъ.

Хозяинъ положилъ ложку на траву, положилъ туда же недоденный огрызокъ хлба и чесалъ спину. Изумленіе его было столь велико, какъ еслибы ему сказали, что его ноги, собственно говоря, ростутъ вмст съ онучами у него на голов. Подумавъ немного, онъ снова взялъ ложку и только сказалъ въ глубокой задумчивости: «Вонъ оно какъ!» Разумется, хозяинъ посл такого разговора пересталъ разспрашивать Горлова, чувствуя къ послднему неопредленный страхъ.

Вообще посл такихъ разговоровъ многіе жители деревни стали побаиваться Горлова. Оказалось, что говорить съ нимъ нтъ никакой возможности: нападаетъ тоска. Разв иной по незнанію впутается въ разговоръ, да и то спшитъ замолчать. Такъ было черезъ нсколько дней у другого мужика, имвшаго неосторожность пристать къ Горлову за совтомъ. Горловъ нанялся къ нему за четырнадцать копекъ помогать пахать. Между тмъ, хозяинъ недавно перенесъ глубокое несчастіе: у него развалилась изба. Чтобы поправить поскоре дла, онъ отобралъ годныя къ употребленію бревна отъ старой избы, прибавилъ къ нимъ круглыхъ чурбашковъ отъ курятника, присоединилъ еще нсколько слегъ отъ коровника и сочинилъ изъ этого нчто новое, якобы избу. Но убжище это не понравилось ему и мучило его однимъ своимъ видомъ, къ сожалнію, довольно страннымъ. Съ этимъ дломъ онъ и обратился къ Горлову, считая послдняго опытнымъ.

— Ты какъ думаешь о моей изб… выдержитъ? — спросилъ онъ.

— Не знаю, — отвтилъ Горловъ.

— Я полагаю, не выдержитъ! — съ внезапнымъ отчаяніемъ выговорилъ хозяинъ. — Все она смотритъ вотъ эдакъ… Задомъ сла и передъ подняла кверху.

— Что-жь, опрокинется, — замтилъ Горловъ.

— Во-во… это самое я и думаю! Не выдержитъ! Что-жь мн съ ней, подлой, длать?

— А я почемъ знаю?

— Нтъ, такъ, къ слову, что бы ты присовтовалъ, а?

— Да говорю теб — не знаю!

— Однако, какъ бы ты думалъ? Чмъ бы эдакъ утвердить ее? Чего ей, сволочи, недостаетъ?

Горловъ, наконецъ, потерялъ терпніе.

— Лсу ей недостаетъ, а теб ума и Бога, — сказалъ онъ со злобой.

Молчаніе и оцпенніе. Хозяинъ буквально разинулъ ротъ, даже поблднлъ, потому что имъ овладлъ вдругъ какой-то суеврный страхъ.

Темныя слова, сказанныя Горловымъ, были, очевидно, ясны для него. Подъ ними онъ разумлъ цлый рядъ явленій, хорошо знакомыхъ ему, кровью пережитыхъ и потому особенно ненавистныхъ, какъ и все его прошлое, внушавшее ему одно отвращеніе. Между тмъ, нсколько лтъ тому назадъ, онъ былъ не тотъ, какимъ сталъ теперь. Большинство жителей дервини скажетъ, что тогда онъ жилъ ладно, — ладно, то-есть вмст со всми прочими. Вс метались, промышляя ду, и онъ метался. Никто не помнитъ истинной жизни, и онъ забылъ. Забылъ вплоть до того времени, когда ему случайно пришло на мысль волей-неволей оглядть себя. Въ это время онъ сдлалъ открытія, самъ не вря тому, какъ онъ могъ ихъ пропустить мимо глазъ и ушей.

Было-ли въ его жизни что-нибудь особенное? Нтъ, ровно ничего такого, что было бы необыкновенно въ деревенской жизни. Пожалуй, можно приписать случившійся въ его настроеніи переворотъ трешниц, но исторія ея также обыкновенна. Она состояла въ слдующемъ. Былъ у Егора едорыча шестилтній сынъ Мишка. Неизвстно, любилъ-ли онъ его, какъ единственную свою опору въ будущемъ, только особеннаго вниманія Мишка не обращалъ на себя. Мальчонко росъ, лъ, бгалъ по лужамъ, ловилъ воробьевъ, здилъ верхомъ на телятахъ, ревлъ, когда его колотили, или шалилъ, когда его забывали на цлую недлю, — все какъ слдуетъ. Но вотъ однажды пришлось Егору едорычу прихватить у сосда деньжонокъ; тотъ далъ и въ назначенный срокъ аккуратно пришелъ за долгомъ. Егоръ едорычъ также аккуратно вытащилъ изъ-за пазухи кожаный кошель, а изъ кошеля осторожно вынулъ трешницу и нжно разглаживалъ ее на ладони. И вдругъ дьяволъ подтолкнулъ Мишку выпросить у отца бумажку, чтобы посмотрть на нее хоть однимъ глазкомъ. Не усплъ отецъ опомниться, какъ сорванецъ подбжалъ къ печк, которая топилась, и выронилъ бумажку, заявивъ объ этомъ несчастіи страшнымъ ревомъ. Моментально вс находящіеся въ изб бросились къ печк и нсколько паръ глазъ вперились въ огонь. Бумажка вспыхнула и пропала. Егоръ едорычъ бросился отъ печки, догналъ улепетывающаго Мишку и, вн себя отъ ужаса и отчаянія, принялся тузить его. И вдь, правильно говоря, не долго тузилъ. Но Мишка съ этой поры сталъ какой-то дуракъ, чистый юродивый. Изъ ушей у него текло, изо рта текло, изъ носу текло, глаза смотрли тупо, слышать онъ пересталъ. Потомъ онъ померъ.