Читаем Пулеметчик Федя онлайн бесплатно

Глава 1

Ствол сиял вишнёвым. Четыре ленты подряд «Печенег» гудел, как трансформатор, Шмель в наушнике орал, что посадка справа пошла, а я уже тянулся за рукояткой ствола. Рука легла выше. На кожух.

Рукавица зашипела.

— Да мать… — попытался я отдернуть руку, и свет выключили.

* * *

Я потянулся почесать ладонь и не понял. Ладонь была чужая. Широкая, с короткими пальцами, на подушечках — жёлтые мозоли. На тыльной стороне — белый шрамик полумесяцем. Кольца нет. Я сжал её в кулак, разжал, согнул пальцы по одному. Слушались.

Что произошло?

Подо мной был песок — сухой, тёплый, набился в ухо. Пахло хвоей, пылью и горелой резиной. Над головой звенели комары. Где-то далеко за спиной ровно гудело, как большой трактор.

А ведь только что было жарко и сухо. Только что была степь.

Я лежал на боку в канаве. Над канавой — край дороги, песчаной, с двумя колеями. За дорогой — рожь, зелёная, ещё без колоса. За рожью — сосны, ровные и рыжие, до самого неба. В небе кружил аист.

Я сел.

В трёх метрах, лицом вниз, лежал человек в гимнастёрке. Пилотка откатилась к сапогу. Дальше по канаве сидели ещё двое, и один из них смотрел вверх на аиста, не мигая. На дороге догорала полуторка с деревянной кабиной.

Рядом со мной, вплотную, лежал пулемёт.

Дегтярёв. С диском сверху. Рука сама легла на шейку приклада, вторая — под кожух, большой палец сдвинул предохранитель, и я смотрел на это, как на чужую работу. Пальцы нашли защёлку, сняли диск, взвесили. Тяжёлый. Поставили обратно. Щёлк.

— Живой? — спросили сверху.

Над канавой стоял мужик. Большой, красный, с пилоткой на макушке, за спиной — железная коробка на лямках. Он не спрашивал, он смотрел, как я держу пулемёт, и ждал.

— Живой, — ответил я.

Голос был чужой. Ниже моего и с мягким «ж».

Ничего не понимаю. Где я?

В голове что-то щелкнуло и пронеслось почти киношным монтажом: срочная, специальность «пулеметчик», сверхсрочная, слезы жены, война, «Печенег»…

Я умер.

Умертам , а здесь…

Мужик слез в канаву, взял мою голову в ладонь, повернул к свету и посмотрел в глаза — в один, потом в другой.

— Об кузов, — показал он. — Летел ты. Я видел.

— Летел?

— Ну. — Он отпустил голову. — Хома вон не долетел.

Он кивнул на того, что лицом вниз. Я не стал смотреть, что у Хомы со спиной.

— Ты чего с ним? — Мужик показал на пулемёт.

— Проверяю.

— Проверил?

— Проверил.

Он подумал.

— Тебя, Федь, точно об кузов. Ты ж его с закрытыми глазами собираешь, а тут глядишь, как будто он тебе денег должен.

Ну так раритет! Я его только в музеях и однажды на полигоне видел, а в руках держу впервые.

Я полез в нагрудный карман. Книжка — мягкая, с обтрёпанными углами. «Довнар Фёдор Антонович. 1919 года рождения. Уроженец деревни Заболотье Бобруйского района. Белорус. Призван в октябре 1939 г. Ефрейтор. Пулемётчик. Холост. Мать — Довнар Ганна Яковлевна, там же». Убрал.

Полный тёзка, но год рождения другой. И мама моя в 99-м умерла. А жена…

Я втянул воздух. Хвоя, пыль, резина, сожженное ВВ. Прислушался — знакомо. Я снова на войне и, судя по пулемету и прочей матчасти — на той самой войне. Смерть, похоже, от контракта с Родиной не освобождает.

Мысль меня развеселила, и пришлось закусить губу — этот вот красноармеец и так подозрительно смотрит. А кто это, кстати?

— Ты кто? — спросил я.

Мужик сел на край канавы, как на завалинку.

— Ну всё, — вздохнул он. — Приехали. Прокудин. Вятка. Год я за тобой диски таскаю, Федь. Год. — Он снял коробку, поставил между ног. — Три диска тут. Один на нём. Хома ещё один набивал, у него в мешке.

— Возьмём.

— Возьму. — Он не двинулся. — А ты меня правда не помнишь, или это ты так?

— Не помню.

— Ну. — Он встал, отряхнул штаны. — Значит, заново. Мне не жалко.

Он пошёл к Хоме, снял с него вещмешок, достал диск, взвесил в руке точно так же, как я, и сунул себе за пазуху. Коробка была полная.

Я поднял пулемёт за ручку сверху, как чемодан. Рука сама нашла, где брать.

— Вятка, нас сколько?

— Ты, я, лейтенант. — Он показал вперёд по канаве. — Кожемяко. С ногой беда. Сидит.

— Из скольких?

— Шестнадцать от Лиды шли. — Он поправил лямки. — Ну как шли? Кто с кем встретился.

Лида. Я посмотрел на дым за соснами.

— Число какое?

— Двадцать пятое. Со среды идём.

Я просто не мог не спросить:

— Год сорок первый же?

— Хоть это помнишь, — хмыкнул Вятка.

Двадцать пятое июня 41-го. Минск — двадцать восьмого.

— Пошли к лейтенанту.

* * *

Лейтенант сидел у сосны, привалившись спиной, с вытянутой левой ногой. Выше колена — ремень, ниже ремня галифе чёрное от крови. Вроде старой. Лет сорок. Худой, длинная шея, очки с треснувшей левой линзой. На коленях — планшет, на планшете — карта.

— Довнар, — сказал он. — Слава Богу. Идти можете?

— Могу. — Я остановился перед ним и машинально представился как привык ещетам . — Федя. Пулеметчик.

Очки на меня посмотрели. Потом на Вятку, который как раз запихивал диск поглубже за пазуху.

— Об кузов, товарищ лейтенант, — сказал Вятка, не оборачиваясь. — Летел.

Лейтенант помолчал.

— Пулемётчик Федя, — повторил он. — Хорошо. Садитесь, пулемётчик Федя. Немцы вот здесь.

Мы сели. Он развернул карту ко мне. Зелёная, старая, на плотной бумаге.

— Мы здесь. Дорога на Новогрудок. Немцы, — карандаш обвёл там, где дымило, — это Дятлово. Оттуда они пойдут на Новогрудок, больше некуда. Значит, по этой дороге. Часа через два. Может, три. Самолёты всё утро туда-сюда, значит, колонна большая.

— Через два часа нас тут быть не должно.

— Да. — Карандаш пошёл на восток, через зелёное. — В лес. Тут болото, летом сухое. Потом Неман, брод. За Неманом — Столбцы. Там наши. — Он помолчал. — Я думаю.

— Сколько?

— Тридцать два километра.

Я посмотрел на его ногу. Он тоже.

— Довнар, я не дурак. С ногой — это двое суток. У вас двоих двух суток нет. Поэтому слушайте приказ. Пулемёт — единственное ценное, что у нас есть. Вы — единственный, кто с ним умеет. Прокудин — единственный, кто донесёт. Вы двое идёте к Неману. Я иду за вами, сколько смогу. Всё.

Вятка засопел.

— Товарищ лейтенант, разрешите вопрос? — козырнул я.

— Разрешаю.

— Полуторка эта — наша была?

— Наша.

— А что в кузове?

Он посмотрел на меня как на ученика, спросившего не по теме.

— Ящики. Штабное имущество. Я не заглядывал. Ещё бочка. Прокудин, там же бочка была?

— Была. Из-под керосина. В Лиде за так взяли, мало ли.

— Пустая?

— На донышке.

Я встал.

— Вятка, пошли посмотрим.

— На бочку?

— На неё. Товарищ лейтенант, вы пока сидите. Вы у нас сегодня штаб.

Полуторка догорала. От ящиков остались чёрные углы и россыпь жестянок. Я поворошил сапогом — консервы, закопчённые, половина вздутых. Три целых сунул Вятке.

— Штабное имущество, Вятка.

— И че?

— Имущество всегда штаб переживет — подумай на досуге о величии этой мысли.

Он кивнул и убрал банки в коробку, к дискам, и я понял — не подумает.

Бочка лежала в канаве на боку, двухсотлитровая, ржавая, с пробкой. Я пнул. Гулкая. Обошёл её. Ещё раз.

— Федь. Ты чего?

— Тачку делаем.

— Чего?

— Тачку. Лейтенант на ней поедет.

Вятка посмотрел на бочку. На лейтенанта. На бочку.

— Не поедет. Она круглая.

— Она — колесо. Две жерди по бокам, палку насквозь — ось. Ты спереди, я сзади. Лейтенант сверху. Пулемёт сверху.

Он думал. Долго.

— Жердей нету.

Я показал на сосны.

— Топора нету.

— Штык есть. У Хомы. У Лапина. У меня.

— Дырки в бочке чем?

Я вытащил из-за голенища финку с наборной ручкой. Вятка посмотрел на неё с уважением.

— Ладно, — сказал он и встал. — Я жерди. Ты бочку. Лейтенанту сам скажешь.

— Скажу.

— Спорить будет.

— Пусть. Он учитель, ему положено.

Вятка ушёл в сосны. Оттуда донеслось «хек!» и хруст. Он рубил молодую сосну штыком так, будто она его лично обидела.

Я взял финку и стал ковырять в бочке дырку.

— Довнар, это нарушение приказа.

— Так точно, товарищ лейтенант. — Я затянул ремень на жерди и попробовал на излом. Держала. — Я бы даже в личное дело себе занес, да писать нечем.

— Я приказал вам идти.

— Мы и пойдем. — Я кивнул на бочку. — Мы — пойдем, а вы — поедете. В армии это называется «на транспорте».

Вятка, стоявший спереди между жердями, засопел.

— Прокудин, а вы чего сопите?

— Смеюсь я так, товарищ лейтенант.

Лейтенант снял очки, протёр целую линзу об рукав, надел.

— Довнар, вы всегда такой были?

— Не могу знать, товарищ лейтенант. Об кузов. Летел. Вятка видел.

— Видел.

— До кузова я, говорят, молчал. — Я подошёл, взял лейтенанта под мышки. — Вятка, бери ногу. Целую. С другой сам разберётся.

— Которая целая?

— Которая не ругается, когда трогаешь.

Мы его подняли. Он сжал зубы и не сказал ничего, пока не сел на шинели поперёк жердей. Бочка скрипнула, присела, покатилась. Я положил ему на колени ДП.

— Держите, как журнал. Обеими руками.

Он посмотрел поверх очков.

— Откуда вы знаете, что я учитель?

— А вы на меня так смотрите, как будто сейчас к доске вызовете. — Я встал сзади. — Вятка, поехали. Только не быстро, а то лейтенант решит, что мы его в Минск на экзамен везём.

— В Минск не надо, — сказал Вятка и потянул. — Там немцы.

— Вот. Значит, в Столбцы.

Бочка загремела так, что с сосны вспорхнула ворона. Лейтенант вцепился в пулемёт.

— Слышно.

— Слышно. Зато не скучно. Съедем с дороги — обмотаем чем-нибудь, и будет тачанка без коня. Вятка, ты за коня.

— Овса не дают.

— Овса нет. Есть три банки тушёнки из штабного имущества. Товарищ лейтенант, вы не замечали, у вас в кузове трех банок лишних не было?

Лейтенант помолчал.

— Я не заглядывал.

— И правильно. Кто нашёл, того и имущество. Это ещё до устава придумали.

Через двести метров Вятка нашёл прогал, и мы свернули в сосны. Песок сменился хвоей, хвоя мхом. Я обмотал бочку ветками и травой, скрепил веревками и тряпками, накрутив, как бинт. Стало тише. Комары стали громче.

Лейтенант держал перед собой компас, маленький, в латунном корпусе.

— Правее. Ещё правее. Так.

Шли час. Вятка молчал и вёз. Гул за спиной не стихал.

— Довнар, — окликнул лейтенант с бочки. — Я всё-таки хочу понять. Вы это всё — серьёзно?

— Товарищ лейтенант, у меня четыре диска, один лейтенант и один Вятка. Куда уж серьёзнее?

— Три с половиной, — поправил Вятка.

— Чего?

— Диска. Хома тот не до конца набил.

— Вятка, ты мне это раньше сказать не мог?

— Ты не спрашивал.

Я посмотрел ему в спину. Спина ехала дальше.

— Товарищ лейтенант, запишите. Прокудин, за утаивание сведений о боеприпасах — замечание.

— Писаря нету, — фыркнул Вятка.

— Тогда устно. Считай, что записали.

Гул за спиной изменился. Стал ближе. Я поднял руку.

— Стоп.

Вятка встал, как будто ждал.

Лес кончался. Дальше — луг, мокрый, в осоке и жёлтых кочках, а за лугом, метрах в четырёхстах, — дорога. Песчаная, с двумя колеями, из леса в лес. Та же самая или другая — не разобрать.

По дороге ехали три мотоцикла.

Медленно. Один впереди, два сзади. У каждого коляска, в каждой коляске человек, и над каждой коляской на дуге — пулемёт. Длинный, с дырчатым кожухом.

Водитель головного смотрел не на дорогу, а по сторонам.

Я вернулся к сосне.

— Три мотоцикла. Идут вдоль опушки. Дорога петлёй — выйдут вон туда, метров сто от нас.

Лейтенант побледнел. Вятка — нет.

— Обойти? — спросил лейтенант.

— С бочкой по лугу?

Он посмотрел на бочку.

— Тогда лежать.

— Лежать. Вятка, бочку в орешник. Товарищ лейтенант, с неё вниз. Аккуратно.

Они сделали быстро. Бочка ушла в кусты, лейтенант съехал на землю сам. Я снял пулемёт с жердей.

След от бочки шёл через мох двумя полосами, шириной с телегу, от самой дороги.

— Товарищ лейтенант, разрешите изменить план?

— На какой?

— Они этот след увидят. Не увидят — я тогда сам дурак. А увидят — повернут сюда, и у них три пулемёта на нас троих. Я лучше первым.

— Довнар…

— Первый выйдет из-за поворота вот сюда, боком, в ста метрах. Второй и третий ещё в лесу, они его не видят. Я снимаю первого. Пока те двое поймут — они тоже вылезут, тоже боком. Дальше как пойдёт.

Он смотрел на меня долго.

— Прокудин.

— Я, — отозвался Вятка из орешника.

— Вы с ефрейтором давно?

— Год.

— Он всегда так?

Вятка подумал.

— Не. Раньше молчал больше.

Лейтенант закрыл глаза.

— Разрешаю. Прокудин — диски. Я с винтовкой. Довнар — огонь по вашему решению.

— Есть. Товарищ лейтенант, вы только в меня не попадите. Я тут единственный, кто помнит, где Столбцы.

— Я помню, где Столбцы.

— Тогда в Вятку не попадите — он основа нашего механизированного взвода.

Между двумя соснами, за кочкой с кустом черники. Сошки в мох, кожух на кочку. Луг слева направо, справа — поворот дороги. Руки выставили прицел на «1» без меня.

Вятка лёг слева и сзади, открыл коробку, положил два диска на брезент. Лейтенант лёг справа с трёхлинейкой, и я увидел, как у него дрожит ствол, и как он это увидел и упёр винтовку в корень.

Стрекот из-за деревьев. Ближе.

Головной вышел из-за поворота.

Ехал медленно, боком, метров девяносто. Водитель в каске и очках смотрел вперёд. Пулемётчик в коляске сидел без каски, локти на борту, курил, оставляя за мотоциклом шлейфик дыма.

Второй и третий стрекотали в лесу.

Я подвёл мушку под пилотку курящего и подождал, пока след от бочки останется у него за спиной.

Очередь. Четыре. ДП бил мягче и медленнее, чем я привык, как будто кто-то стучал в дверь ладонью. Пулемётчик упал вперёд, на свой пулемёт. Водитель дёрнул руль, мотоцикл вильнул, я дал ещё четыре, он лёг в осоку на бок, а водитель остался под ним.

Второй вылетел из-за поворота на газу. Увидел первого в осоке, ударил по тормозам, встал — боком. Пулемётчик в коляске уже разворачивал дугу.

Длинная. Восемь, десять, по коляске, потом по водителю. Щёлк. Пусто.

— Диск!

Сверху щёлкнуло, рука Вятки ушла с крышки, и пулемёт снова стал тяжёлым.

Третий не вышел. Мотор взвыл, стрекот ушёл в лес, дальше, дальше.

В небе с возмущенным клекотом летел аист. Снова стало слышно комаров.

— Всё? — спросил лейтенант. Винтовка так и стояла упёртой в корень.

— Всё. Ненадолго. Вятка, за мной, быстро!

Первые двое лежали, как легли. Водитель второго сидел, привалившись к колесу, держался за живот и смотрел на меня. Молодой. Он что-то сказал, тихо, по-своему.

— Вятка. Пулемёт снимай. Ленты. Всё, что есть.

— Ну.

Он полез в коляску. Я пошёл к первому мотоциклу. Сзади хлопнула трёхлинейка, один раз. Я не обернулся.

Через десять минут на брезенте лежало: два пулемёта, чёрных, тяжёлых, в чужом масле; три коробки лент и два барабана по пятьдесят; сумка с гранатами на длинных ручках; две каски; три банки с надписью, которую я прочитать не мог; фляга, которую Вятка понюхал и одобрил.

И мотоцикл. Второй. Целый. С коляской.

Мы подкатили его к соснам. Лейтенант посмотрел на мотоцикл. На бочку в орешнике. На меня.

— Довнар, вы водить умеете?

— Разберусь.

— Вы «разберусь» уже говорили. Про бочку.

— И доехали же.

— Мы доехали до немцев.

— Так война — тут главное до врага добраться.

Вятка засопел.

Лейтенанта посадили в коляску. ДП — ему на колени, оба немецких — к ногам. Ленты — Вятке за спину, вместе с коробкой. Он сел сзади, и мотоцикл присел так, что коляска приподнялась.

— Вятка, ты полегче быть не мог?

— Мамка не могла.

Бочку оставили. Вятка оглянулся на неё с сожалением.

Гул за спиной стал ближе. И стрекот, третий, тоже. Возвращался.

Я ударил по стартеру. Завёлся с полоборота.

— Товарищ лейтенант, держитесь, но штабное имущество держите еще крепче.

— Довнар, это тушёнка.

— Вот я и говорю.

Вятка обхватил меня сзади так, что я не мог вдохнуть.

— Ну что, Федь. Живём?

— Живём.

Я дал газу.

Три с половиной диска. Три ленты чужих. Тридцать два до Немана.

Глава 2