Читаем Птицы и люди (СИ) онлайн бесплатно
Птицы и люди
Наверное, сам Господь не смог бы ответить на вопрос, когда всё-таки началась история с птицами. Она походила на какую-то легенду из деревенской глубинки - на одну из тех дремучих и немного печальных историй про индейцев, в которых рассказывается про женщин с паучьим брюхом, про краснокожего Христа. Только рассказывала эту легенду не старуха со вплетёнными в косу ловцами воспоминаний - она имела место быть прямо здесь, на твоей улице.
Деревенская глубинка - здесь, вокруг, в сонной пыли грунтовых дорог, которая ленится даже подниматься со своего лежбища, растут подсолнухи и золотистая кукуруза с красными прожилками. Кто-то, может быть, уже начал думать, что цивилизация в своём неуёмном стремлении к горизонту набрела и на это томное местечко, потому что посреди посёлка прямо в пыль центральной площади упала гигантская рыба со стальной чешуёй и принесла новенькие, блестящие хромом пивные краны за стойку в местный бар под названием "Дырявая Калоша"; и плевать, что в окна его заглядывают похожие на гусей стойки коновязи, помнящие ещё первую волну поселенцев... но это иллюзия. Жизнь-то течёт по-прежнему, по-старому.
Тогда-то, в один из этих вялоплетущихся дней, и началась эта чехарда с птицами.
Том чувствовал неладное ещё с начала недели. Кололо сердце ("искрило" , - как он сам это называл), воздух то и дело превращался в мокрую тряпку и ни за что не желал пролазить в горло. Он много молился, а на каждое - малейшее - изменение в миропорядке отвечал, задыхаясь: "вот оно!"
Но каждый раз это оказывалось что-то другое.
- Уж не собрался ли ты отбросить раньше времени копыта, - спрашивали его за партией в бридж. - У тебя прямо глаза какие-то страшные. Ух!.. Прими лучше лекарство. Доброе виски ещё никому не вредило.
- Спасибо, - отказывался Том. - Я, пожалуй, не буду.
Выпив, он запросто может проморгать момент, когда кто-то там, наверху, начнёт бить в барабан. Он позовёт: "Ну где же ты, старый Том?" А старый Том будет дегустировать напитки... нет, этого нельзя допустить.
Первым тревожным звоночком стал случай на озере.
Тот же бар, каштаны за окном и пахнущие скипидарной мазью руки бармена.
- Одну даму вчера клюнула чайка, - провозгласил он, будучи не в силах держать в себе инфекцию новости.
Новость уже не была для бармена новостью уже часа четыре. Но он терпеливо ждал, пока под его покровительством соберётся достаточно народу.
- Что за дама? - спросил кто-то.
Отозвался лодочник - судя по всему, свидетель произошедшего. Сопровождаемый благосклонным кивком бармена, он с радостью принял выделенную ему роль. Проскрипел:
- Приезжая. Такая, вся зализанная, и ты бы видел мартин, на котором эта кукушка сюда принеслась.
- А кто грёб?
- Сама гребла. И не только полами манто...
Дружный смех.
- Что за чайка? - спросил Том, который сидел в дальнем углу за одиноким круглым столиком, где специально для него всегда стояла лампа и лежала парочка книг. Сейчас это Экзюпери и Достоевский. Местного розлива грамотеи то и дело пытались подсунуть ему то Библию, то какие-нибудь откровения Евангелистов, которые он листал и откладывал с тёплой улыбкой. "Не хотите же вы, чтобы я убивал вам вечер вдохновлённым цитированием всех этих книг?" - говорил он завсегдатаям.
На секунду установилась пауза, а потом смех возобновился - уже по другому поводу.
- Тебе следовало спросить "что за дама", как это сделал Свифт. Разве тебе не интересны женщины?
- Я уже старый, - без обиняков сказал Том. Ему не хотелось спорить. Усталость должна свисать из-под его век похожими на мошонку мешками - сегодня он очень плохо спал. Так к чему изображать из себя молодого?
Лодочник пожал плечами, и скорчил рожу, однозначно напоминающую лягушачью. Он и был Лягушонком - прозвали его так за бородавчатое лицо (все завсегдатаи уже выучили их количество и расположение наизусть. Одна над верхней губой, две под правым веком, ещё три прямо на подбородке, в них, как в клумбах он отращивал длинные волоски. И ещё одна за левым ухом, прикрытая длинными волосами - лодочник показывал её только избранным. Другое дело, что избранных за каждой карточной партией набиралось на целый стол). Это прозвище, казалось, пошло из глубины веков, в которой зародился Лягушонок - может, со школьной скамьи. С годами он начал всё больше напоминать цаплю. Цаплю, которая съела лягушонка.
- Свифт, пожалуй, постарше тебя года на три, - сказал он и улыбнулся, показав череду неровных зубов.
Тому было всё равно. Он повертел застывший на стойке стакан, задумчиво посмотрел через его грани на свет. Кусочек стекла сверху сколот, и стакан напоминал начавшую подтаивать ледяную фигуру.
- Так что это была за птица?
- Чайка. Такая, вся прилизанная... словом, обыкновенная чайка.
- Так что, дама приехала к нам покататься на лодке?.. - спросил кто-то ещё.
- Понятно, - сказал Том, и отошёл.
Чайка, ну надо же... женщина, судя по всему, не пострадала, иначе лодочник начал бы разговор с этого. Всё-таки не часто в Бодега Бэй приезжают посторонние, тем более такие, силуэт которых можно вырезать из какого-нибудь модного журнала.
Чтобы не сидеть порожняком, Том заказал виски: "И побольше льда. Всё равно, я сегодня не пью, так пускай хоть остужает руки". И принялся размышлять об озере, похожем с высоты на магнит, иногда притягивающий туристов.
Это на самом деле огромное озеро. Тёплый климат Пенсильвании делал из него почти что море - настолько важно накатывали на берег волны от какой-нибудь прогулочной лодки, настолько мягок был песок и настолько громки крики чаек и крачек. Дальний берег его выглядел как мираж. На одном берегу раскинулся городок, на другом - коттеджи, красные крыши которых плавали среди зелени, словно вершины далёких скал. Странно было даже подумать, как это туда смогли добраться люди, которые просыпались после полудня (к фермерам это не относится - зачастую они ночевали прямо на поле, нырнув в волны кукурузы), и с такой леностью перемещались по залитым солнцем улицам. Даже названия улиц намекали на местный ритм жизни: "Долговозная", "Стреножная", "Большого потока"...
Тому уже за семьдесят. Это очень просто звучит, но не так-то легко принять. Что Том никак не мог запомнить - так это свой возраст. Всё время вылетает из головы, проклятое непростое число... да ещё и меняется каждый год! Куда это годится?
Седина укоренилась глубоко в волосах, и это было очень заметно. Одним из любимейших занятий Тома было пропускать своего парикмахера, отчего шевелюра его неуёмно разрасталась. У него выдающийся подбородок, тронутый плесенью-бородкой, надбровные дуги, напоминающие камни, на которых точно мох наросла землистого цвета кожа. Бесцветные, похожие на выбеленные водой голышки, глаза смотрели прямо, зато рот всегда пребывал в движении, послушный каким-то своим, внутренним ветрам и ураганам: то в эту сторону накренится, то в ту.
Том высок, сух и крепок. Кажется, если бы где-то в окрестностях городка водились каннибалы, и им бы попался этот старик, прожевать его мясо они бы просто не смогли.
Том работает настоятелем в местной протестантской общине. Это занятие, которое не требует что-то делать руками, но головой приходится работать - будь здоров! Так работать, что шляпа прохудилась уже в двух местах, и Том подозревал, что большую часть ценных мыслей он теряет не из-за старости, а из-за этих дыр.
Не прошло и суток, как история с птицами получила продолжение.
День клонился к вечеру, и на сверкающей от солнца улице произошла встреча бредущего домой священника и мальчугана с соседней улицы.
- Триста девяносто один. Триста девяносто два.
Том оглянулся, с десяток секунд смотрел на удаляющийся белобрысый затылок.
- Триста девяносто девять.
Посигналили; Том отошёл на обочину, пропуская автомобиль. Из-за стекла махал рукой кто-то из знакомых, но Том не заметил.
- Эй, Сидрик!
Мальчишка обернулся. Сказал вместо приветствия, но тем тоном, которым должно звучать "здрасте!":
- Четыреста!
- Где?
- Да вон же, над вами!
Том поднял голову, но ничего не увидел, кроме птахи на проводе.
- Как отец?
Сидра назвали Сидром за шевелюру, напоминающую кипучесть напитка. А ещё за то, что зачали его, как рассказывал его собственный отец, местный плотник и стропальщик, в окружении бутылок с самодельным алкоголем.
Было Сидру, кажется, лет семь от роду.
- Хорошо, - мальчишка не стал вдаваться в подробности. Он аккуратно обошёл линялый мусорный бак и, очевидно, нашёл за ним богатую почву для продолжения подсчёта.
- Что ты там делаешь? - не вытерпел Том.
Но мальчик был занят. Губы его шевелились, карманы шорт топорщились от устремившихся туда, словно космические корабли в бесконечность космоса, рук. Майки на нём не было, плечи и грудь загорелы до черноты.
- Четыреста пять воробьёв! - наконец, провозгласил он.
- Ты умеешь считать до четырёх сотен?
- До четырёхсот пяти. Даже ещё больше могу. Потом идёт четыреста шесть...
Сидрик с жаром завертел головой, отыскивая неучтённых птах.
- Их и правда что-то сегодня многовато, - заметил Том.
- Очень - с жаром воскликнул малец. - Никогда не видел столько сразу!
"Воистину, глазами ребёнка взирает на мир настоящая непосредственность", - подумал Том. А вслух сказал:
- Интересно, какие народные приметы могут быть с этим связаны? Может, какой-нибудь урожай мы соберём раньше срока?
- Они очень наглые. Наверно, потому что очень голодные, - заметил малыш. - Наверное, этот "урожай" будет со дня на день.
Внезапно кое-что пришло на ум Тому. Кое-что, связанное со вчерашним вечером.
- Чайка, - пробормотал он, пощипывая себя за подбородок.
Жизнь деревенского священника не так уж насыщена событиями, чтобы забывать выходящие из ряда вон мелочи.
- А чаек - меньше, - с умным видом ответил мальчишка. - В одной чайке умещается три-четыре воробья. Значит, чаек, наверно, сто. А может, и все сто две! А вороны...
- Ещё вороны? - поразился Том.
- Да вон они.
Том поднял глаза и увидел. Как он не видел раньше! Что было с его глазами?
Это были не вороны, а грачи. Сотни грачей сидели на крышах домов. Везде, куда ни посмотри, россыпь чёрных пятнышек.
Том хотел сказать Сидрику чтобы тот взял палку. Так, на всякий случай, мало ли для чего пригодится... Но малыш уже удалялся, и Том, развернувшись, пошёл своей дорогой.
На следующий день пришло сообщение о нападении на школу. Может быть, снова чайки, но никто не знал достоверно. Детей вывели погулять - школьный двор, что там может быть опасного? Птицы ринулись на них с неба, как исполинская рука, задумавшая прихлопнуть муху. Лапами они цеплялись за детские шевелюры, за одежду, били крыльями, будто хотели поднять в воздух вес, во много раз превышающий собственный. Чайки не могли вытворять такие фокусы своими перепончатыми лапками, и Том сделал для себя вывод, что это были вороны или грачи.
В "Дырявой Калоше" было непривычно тихо. Атмосфера, прямо скажем, не самая приятная, и даже выпивка не могла её исправить.
- Чьи дети там были? - спросил Том, сидя за своим столиком.
Том не большой любитель поговорить, но в беседе именно он, спрашивая что-то или делая меткое замечание, направлял разговор в нужное русло.
Трое хмурых мужчин подняли руки. Один из них, работник местной лесопилки, в сердцах ударил по столу кулаком так, что зазвенели бутылки на барной стойке.
- И ещё Гурни, - сказал он.
Гурни поднять руку не мог: он растекался щекой по столешнице, ладони его лежали как будто прибитые к столу гвоздями.
- Моя маленькая говорила, что они хлопали крыльями и пронзительно ругались, прям как люди, - продолжил мужчина.
- Что будем делать? - спросил кто-то.
- Лично я возьму ружьецо, заряжу дробью и немного постреляю по птахам. Думаю, шериф Бэй не будет против.
- Вы хорошо опросили детей? - спросил Томас. - Может, они заметили в поведении птиц что-нибудь странное? Я имею ввиду, может, птах что-то напугало?
Все покачали головами, бессильно сжимая кулаки.
- Перестрелять, - вынес свой вердикт лесоруб. Ему никто не стал возражать
Том впал в глубокую задумчивость. Это какой-то знак, который пока что невозможно разгадать. Том в растерянности - он всю жизнь привык жить по знакам, но никогда они ничем особенным не выделялись. Просто мелочь в потоке жизни, на которую кто-то другой вряд ли обратил бы внимание... но настолько явно и настолько навязчиво... "А может, - смекнул вдруг Том - Это знак вовсе не мне? А кому-то не такому внимательному, из тех, что обращает внимание на сверхъестественное и иррациональное, а всё остальное считает всего лишь прихотью судьбы. Ну конечно. Он, Том, видит эти знаки всего лишь по долгу службы - так как он привык доверять свою жизнь Господу"...
Решив так, Том немного успокоился. Завтра утром нужно обязательно помолиться за этого незнакомца. Помолиться, чтобы он непременно нащупал свой путь...
Том жил один. Единственный близкий Человек живёт на Небесах, единственное близкое существо, как ни смешно это звучит, там же. Он забрал женщину всей жизни - что же, она действительно женщина многих талантов. Может, таланты эти Ему нужнее...
Этой ночью Том заснул как младенец. И как младенец проснулся - внезапно, не совсем понимая, где находится. Странный шум поднял его с постели, заставил не одеваясь, босиком проследовать к входной двери и выглянуть наружу.
Шум не был похож на шум ветра в ветвях, на рёв автомобильного мотора. Слишком уж неритмичный.
Том вышел наружу. По тропинке через запущенный сад пошел к калитке, посмотреть, нет ли чего необычного за ней. На полдороге остановился, посмотрел наверх, в странно-подвижное небо. Такое чёрное... Нет, не может быть, чтобы всё небо, точно драпировками театральную сцену, загородили крылья. Это всего лишь ночь, а такая тёмная потому, что луна в другом полушарии.
В следующий миг он получил удар в череп.
- Ох...
Что это? Почему трава щекочет ноздри? Должно быть, у него сотрясение. Но нет, пахнет мокрой землёй и на языке внятный ореховый привкус... Том где-то читал, что при сотрясении запахи уловить не так-то просто. Или это при раке мозга?
Казалось, будто к вискам прикручены две ручки, и Том поднимает себя, схватившись за них руками. Как же вокруг темно... нужно добраться до крыльца, под колпак света, и... Кто-то задел его голову, с шумом рухнул в кусты бузины. Только теперь Том увидел: крылья. Они везде вокруг. Это не ветер и не летучие мыши. Это птицы. Воздух метался от одного крыла к другому, будто загнанный в ловушку зверь.
Том обрёл способность думать. Вороны не видят в темноте, наверное, поэтому так неуверенно себя ведут. Скорее всего вороны - потому что светлую окраску чаек Том сразу бы разглядел.
Где-то разбилось стекло, и птицы закричали. Меньше всего это было похоже на крики птиц. Можно было подумать, что отчаянно, навзрыд плачет младенец. Далеко слева, возле ярких фонарей, как будто бы парят хлопья сажи - это тоже птицы.
На каких-то древних, глубинных инстинктах, пробудившихся в нём, Том сделал вывод - к источникам света лучше не приближаться. Лучше укрываться в тени и ползком-ползком, как кошка... в ночи он видит едва ли лучше ворон, и им, таким разным, лучше не встречаться.
