Читаем Модельер онлайн бесплатно

Annotation

В Питере, у основ Грибоедовского канала живёт молодой человек по имени Влад. Ему двадцать пять, но он почти ещё ребёнок. Он подрабатывает то здесь, то там, стреляет деньги у родителей или у знакомых и старается не просадить их тут же, сразу, в ближайшие два дня. Влад неплохо рисует и решает изменить взгляд на моду. У него много друзей и недругов из «глянцевой» касты, касты хипстеров, тусовщиков и прожигателей жизни. У него есть свой взгляд на проблемы этой касты. Он хочет изменить её навсегда. Как он собрался это сделать, вы узнаете, прочитав этот роман.

При создании обложки использован образ Чарлза Ченнета Беннингтона. Но он не имеет ни малейшего отношения к содержанию романа.

Дмитрий Александрович Ахметшин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Дмитрий Александрович Ахметшин

Модельер

Глава 1

Сегодня опять снег.

Забавно. Снегопад аплодирует людям с зонтиками и в пальто, словно артистам театра. Но куда деваться? После того как Мойка, малая Невка и Грибоедовский треснули и потекли, после того как под мартовским солнцем начали уменьшаться даже лужи — зимние куртки давно уже успокоились в чуланах и гардеробных, под одеялом из целлофановой плёнки и душистым запахом полыни и пижмы.

Хлопья крупные, похожие на малярийных комаров. Не сразу понимаешь — хочется прихлопнуть или брезгливо отдёрнуть руки.

Влад бредёт с вечерней прогулки. Точно такой же слой снега за отворотами пальто был в начале декабря шесть лет назад. Тогда он два часа сидел над каналом, свесив ноги вниз к замёрзшей воде, бросая мелочь голубям, которые, принимая яркие кругляшки за что-то съестное, ковыляли следом за движением руки по шею в пухляке.

Почему-то эти комары-альбиносы, такие хрупкие, пролетели без изменений через годы. Они пролетели, а столько важных вещей — стёрлось! Эти насекомые, потом ливень в девяносто четвёртом, когда вода чуть не добралась до отметки девятьсот десятого года — и это при нынешней системе сливов и канализаций!.. Потом гроза в девяносто пятом, когда весь город завывал автомобильными сигнализациями, будто затравленный зверь. Удивительно сухая гроза: дождь её сопровождал такой робкий, как девушки-служанки царственную императрицу.

Владу двадцать четыре, а прямо сейчас чувствует он себя как в восемнадцать. От нечего делать он пытается пристроить это ощущение на какую-нибудь полку в своём разуме, и обнаруживает, что на полках с того времени толком ничего не поменялось. По-прежнему тот же упрямый, немного трусоватый Влад. Неужели люди не меняются? Или прошло мало времени? Или ему кажется, и очевидное стоит где-то за плечами и усмехается? Хочется получить ответ прямо сейчас, но спросить некого. Можно остановить любого прохожего, но Влад не уверен, что это именно то знание, ради которого ему необходимо беспокоить посторонних людей.

Ключи позвякивают в кармане. Дома ни грамма еды и двадцать шесть манекенов.

Влад и его пальто неразлучны, как братья. Оно монструзно и огромно, способно впитать, кажется, всё что угодно. Влад носил его, сколько себя помнил. Уже к восемнадцати годам он мог разглядывать макушки своих сверстников, но больше не рос, поэтому в новой одежде не нуждался. Это позиция чёрствого, одеревенелого человека — какому нормальному парню не хочется новую куртку с множеством карманов, с отделанным мехом капюшоном, — но Влад именно таким и был.

Грудная клетка его, кажется, способна забирать втрое-втрое больше воздуха, чем грудная клетка обычного человека его возраста и комплекции. Лицо твёрдое и коричневое — последствия угревой болезни, которая к восемнадцати только-только начала проходить. Волосы тёмные, кудрявые, вечно нестриженые; всё время казалось, будто из них, как из океанских волн, появится на свет какое-то морское чудище. Владу очень нравилось любоваться в отражениях стёкол на застрявшие в вихрах снежинки, поэтому с ноября по январь, если не было сильного ветра и мороза, шапку он не носил. Только февраль, жестокий питерский февраль, что выкручивает уши и подозревает в каждой пышной шевелюре парик, который можно выдрать с корнем, мог совладать с его упрямством.

И пальто такое же, будто они и правда были братьями — огромное, уродливое, кудрявое от прожитых лет и перенесённых невзгод. На дворе две тысячи пятый, и к тому моменту жило оно на свете всего четыре года (из них два — на вешалке в магазине), что для одёжки, наверное, вполне сопоставимо с возрастом Влада, и многое повидало. Пахло из рукавов душным тропическим летом, в точке, где воротник соприкасается с шеей, всегда нестерпимо кололось, словно пальто копило сарказмы и подколки до того момента, когда придёт время его надёть.

В этом пальто Влад отчаянно напоминал городского ворона.

* * *

Проходят годы, и этому человеку уже за двадцать шесть. К тому времени он полностью избавился от детской угловатости, но не избавился от многих подростковых замашек: переходный возраст и этап полового созревания люди проходят в разное время. У некоторых он занимает десятилетие, или начинается слишком поздно. Влад мощен, с руками, похожими на манипуляторы машины, призванной разрушать и строить здания. Одет в рубашку и брюки. На рубашке сверху не хватает трёх пуговиц. Шея у него как будто деревянная, на затылке, кажется, можно увидеть номер, как на шарах для боулинга. Стрижётся налысо, зато щёки и подбородок украшает недельная щетина. Сама того не замечая, репортёрша, которая пришла брать у него интервью, рисует на полях блокнота линию губ и подбородок: черты лица приятные, хотя краешки губ, глаз и крылья носа чересчур загибаются вниз, создавая ощущение суровости. Дополняет этот образ взгляд. Человек не смотрит на собеседника, он вообще будто бы не умеет смотреть в упор. Зачем давить взглядом, если этими руками можно рушить города?.. Взгляд всегда чуть в сторону, или вниз, или вверх, и накатывает ощущение, что этому человеку с тобой невыразимо скучно.

Тем не менее он ухмыляется — рассеяно, тоже словно бы от скуки.

— Первое платье я нарисовал, кажется, в девять. Отец спросил меня: «Что это?». Я сказал: «Это тётя», и тогда отец сказал: «Лучше нарисуй её голой».

Влад хихикнул. Он не смеялся — он издавал смешки, короткие и острые, словно инструмент, призванный дырявить ткань выдержки собеседника.

— Так что признание пришло ко мне довольно рано. Предки признали во мне ублюдка, который будет скорее сидеть днями напролёт в своей комнате и подпевать сопливым песням, чем гонять в футбол и бить кому-нибудь морду. Отец по этому поводу очень психовал; я боялся, что он рано или поздно удушит меня шарфиком Зенита.

Влад сплевывает на пол, смотрит на плевок, думая, растереть его ногой или оставить как есть. Его поза в кресле странна: мало кто смог бы так усесться. Руки сложены на спинке, ноги перекинуты через подлокотник, спина совершенно неестественно сгорблена. «Отлично расслабляет мышцы», — говорит Влад и шевелит плечами.

Только у того, кто знает толк в кабинетных извращениях и привык проводить в четырёх стенах добрую часть дня. Женщина только теперь замечает, что на ногах вместо тапочек огромные белые найковские кроссовки.

Она делает пометки в блокноте. Напишет, что Влад «иероглиф лености», который может в любой момент взорваться деятельностью. Отмечает для себя на полях описать его лабораторию: здесь потрясающе неуютно, почти темно, а настольная лампа только усугубляет колкое чувство. Кажется, что каждый раз, когда опускаешь глаза к блокноту, манекены делают к тебе по крошечному шажку. Влад ничего не замечает. Он Наполеон, а это его армия.

— Здесь ваша последняя коллекция? — спрашивает репортёр.

— Здесь то, что не поместилось в шоурум, — мужчина махает над головой рукой, словно предлагая оглядеться и посмотреть внимательнее. — Смотрите, вон ту вон куклу зовут Фёдор. Как моего отца. Её так назвал мой приятель, Зарубин. Он не знал, что моего отца так зовут, но я сразу его вспомнил.

Манекен одет в тренировочные штаны с множеством карманов. Просто потрясающим множеством: их там около двадцати. Женщина щурится, пытаясь разглядеть получше, и Влад протягивает ей фонарик.

— Пользуйтесь, не стесняйтесь. Всегда ношу его с собой. Темнота помогает мне думать, но иногда без света никак.

С фонариком только хуже, кажется, что смотришь на что-то очень интимное; эта подкорка пластикового общества не для чужих глаз, во всяком случае, не для глаз, которые могут вращаться в орбитах. Влад их король, Владу здесь можно всё, а вот его гостям лучше держать любопытство при себе.

По крайней мере, можно в деталях разглядеть костюм. Помимо штанов на нём рубашка с небрежным принтом, изображающим мужскую волосатую грудь, и разноцветными пластиковыми пуговицами, поистине огромными и поистине ужасными на вид.

— Отец такое любил. — Влад с удовольствием потягивается. — Если бы я мог, я бы обязательно подбросил это ему в гардероб, хотя если бы он узнал, что эта вещь от кутюрье, его бы, наверное, хватила кондрашка. Я не встречался с родителями лет уже как семь. Хотя расстался с ними почти десять лет назад.

Он замолкает, и женщина спрашивает:

— А в чём разница?

Влад нетерпеливо постукивает пальцами по подлокотнику.

— Значит, что десять лет назад наши дорожки потеряли шанс сойтись снова.

* * *

На улице ни души. Снова декабрь. Ветер тянет снежные пальцы к открытому горлу, и Влад застёгивает на последнюю пуговицу пальто. Если бы он знал, что будет вспоминать эти пальцы спустя шесть лет с такой ностальгией, он бы, возможно, оставил бы для них лазейку. До родительского дома рукой подать, но сегодня туда дорога закрыта. Это Влад сказал себе накрепко. Что же делать? Нужно решить, пока в крови кипит злость. Именно это не даёт ему замёрзнуть и допустить даже мысль о том, чтобы поскрестись в родительскую дверь.

Влад запихал руки в карманы и побрёл прочь — куда угодно, а лучше бы вообще заблудиться. Под ногами, будто папиросная бумага, сминался снег. На Гороховой, совсем рядом, комариным писком зудели машины: падающее с неба нечто скрадывало любые звуки.

Он вышел на Обводной и повернул направо — просто потому, что в правом кармане лежала связка ключей, которая послужила своеобразным грузилом. В лоне канала задувал ветер; метался, иногда вырываясь наружу и прижимая уши шапки-ушанки к голове.

Злость на родителей потухла; чтобы заполнить возникшую пустоту Влад стал считать шаги. Где-то рядом лаяла собака — может быть, на него, но скорее просто от безысходности.

Может быть, папа и прав. Что он, мелочь, козявка, может дать обществу? Что толку от его рисуночков нормальным людям, а не этому воняющему духами сброду?

Влад задумался, откуда вообще в нём взялась эта страсть к костюмам, но не смог дать себе ответа. Просто появилась, и всё. Наверное, оттуда же, откуда и всё остальное. Если предположить, что есть кто-то там, наверху, выше и мудрее нас (Влад сейчас живо мог представить, как он откручивает новому человеку голову — перед тем, как тот покинет утробу матери — и засыпает туда много-много всякого мусора, в том числе миниатюрные ножницы, которыми маленький Владик будет вырезать из девчачьих журналов платья).

Значит ли, что если оно (что-то такое, отчего ты не можешь так просто отказаться) проявилось, стоит забросить всё остальное и проложить целую жизнь вдоль этой, избранной кем-то для тебя вместо тебя, тропы? Или напротив, сесть, «здраво раскинуть мозгами», как говорил сегодня батька, и выбрать менее претенциозное и вызывающее меньшее порицание со стороны общества, близких, бабушек на лавочке у парадной… Где здесь малодушие, а где храбрость?

После сто восемьдесят шестого шага идти дальше расхотелось — впереди Мойка. Тогда Влад свернул в какой-то двор, прошёл по дощатому настилу, под которым глухо роптали ямы. Уселся на капот старой Волги, которая не выезжала отсюда очень давно и, должно быть, не знала, что советские времена миновали (Влад не видел, на месте ли у неё покрышки, но снег с капота и крыши исправно и любовно убирали). Неумело закурил.

На Обводной смотрел трёхэтажный дом, ладный, как кусочек тростникового сахара, позади же была несуразная четырёхэтажка с застеклённой мансардой, похожая на болотную лягушку, у которой ввиду времени года отрасли выразительные седые брови.

Именно этот дом заинтересовал Влада. Он курил сигарету за сигаретой; они глядели друг на друга. Даже не так. Вглядывались.

Снегопад поутих, но стало подмораживать. «Сахарный» дом перемигивался окнами с «несуразным». По этим сигналам, казалось, можно сыграть мелодию. Такую простенькую, восьмибитную, какие можно было выжать из доисторических игровых приставок, этаких слёзовыжималок уходящих поколений.

Влад подошёл к подъездной двери четырёхэтажного дома, дёрнул за ручку и обнаружил, что домофон выключен. Шаг через порог, и вот наконец крыша над головой. Что ж, одну ночь можно провести на подоконнике: вот например на этом, на площадке между первым и вторым этажами. Тем более там ночевал вполне приветливый на вид майоран.

У подоконника оказался один весомый недостаток: в щели в между стёклами и рамой нестерпимо задувало. Кто-то соорудил растению подпорку в виде простого карандаша, хотя горшок требовалось было всего лишь убрать с холода. Влад спустил его на пол, и сам решил последовать примеру, спустившись к двери в подвал и попробовав очередную ручку.

Дверные ручки сегодня к нему благосклонны.

Хотя дело здесь, наверное, не в дверных ручках, а в неказистом доме, с которым они очень друг другу приглянулись. Подсвечивая зажигалкой и ища, где включается свет, Влад думал, что некоторые дома похожи на собак. Или на кошек… Нет, всё же на собак. Если бы дома были кошками, приходилось бы каждый день менять номера и названия улиц на их задницах. А собаку ты всегда найдёшь там, где ожидаешь её найти.

В подвале тепло, хотя и несколько влажно. Массивные опоры из рыжего кирпича — как и всё вокруг — устремляются к потолку. Под ногами скрипят доски. Попадаются вентили, какие-то ручки и рукоятки, огромный, мерно гудящий котёл. Шебуршатся мыши. Звякает от неосторожного движения ведро; там плещется натёкшая откуда-то вода.

Влад идёт дальше, периодически щёлкая зажигалкой. Вот и дальняя стенка… нет, ещё одна дверь, слегка приоткрытая.

Похоже на жилое помещение. Сравнительно небольшое, но сухое и тёплое, с выключателем на одной стене, черенком от лопаты и лысой метлой в углу. Со старым советским телевизором, повёрнутым экраном к стенке; с зарешёченным окошком под потолком, в которое был виден только снег. С кипой пожелтевших газет, которую венчала алюминиевая кружка. Видно, какой-то дворник облюбовывал эту каморку для собственных нехитрых нужд лет двадцать назад, да так и забросил. Кто знает, для чего этот телевизор?

Лампочка перегорела, так что пришлось возвращаться в парадную и заимствовать источник света оттуда. По трубам катилась с неповторимо приятным звуком вода.